Мы ищем музыку, которая про «здесь и сейчас»
Музыкальный критик Алексей Мунипов беседует с берлинским ансамблем Zafraan.
На фестивале Voices.Berlin берлинский ансамбль современной музыки Zafraan представит программу «Eigenständige Stimmen» — сверхактуальной музыки очень разных композиторов. Алексей Мунипов расспросил художественных руководителей ансамбля, Эммануэль Бернар и Клеменса Хунд-Гёшеля, о том, как эта программа создавалась, как ее правильно слушать и нужно ли вообще про нее хоть что-то знать.
— Современная музыка — это такой громадный океан, как вы находите в нем свои маршруты? Как вы ищете музыку, какую именно? Чего избегаете?
Клеменс Хунд-Гёшель:
В ансамбле десять музыкантов, и каждый играет еще и в других составах — все что-то находят. Композиторы сами нам пишут, мы ходим на концерты, ищем музыку онлайн, приносим друг другу предложения. Иногда заказываем пьесы специально под наш состав.
Ну то есть понятно, что мы ограничены теми инструментами, на которых играем. Но при этом у нас довольно широкий стилистический разброс — мы делаем и перформативные, концептуальные вещи.
Эммануэль Бернар:
Чаще всего идем от записей — если сочинение уже записано. Довольно быстро становится ясно, есть ли у этой вещи свой собственный саунд, или она опирается на клише современной музыки.
— Какие из этих клише вас бесят больше всего?
Эммануэль Бернар:
Ну, бывают такие пьесы, которые основаны на новых способах извлечения звука. И никакой идеи за этим нет, чистый каталог «расширенных техник». Ну, исследование такое. Но этого недостаточно — должно быть что-то еще. Звуки должны складываться в опыт.
Вообще, мы смотрим ровно на два аспекта. На красочный мир звука в сочинении — его звучности, тембры, текстуры. И на то, как все это разворачивается во времени. Бывает, пьеса начинается интригующе, а потом все проваливается. А какие-то умеют держать напряжение, даже если там вроде бы нет никакого развития — может быть, в этом отсутствии развития и есть весь смысл. В общем, это все про внутреннюю логику времени.
Клеменс Хунд-Гёшель:
Если у пьесы убедительное темпоральное устройство и внятные взаимоотношения между звуком, жестом, любыми визуальными или театральными элементами — нам она подойдет. Ну, от концерта зависит — в одну программу подойдет, в другую нет.
— А кто у вас решает, что играть, а что нет?
Эммануэль Бернар:
Мы коллективно решаем. Когда мы начинали, нам всем было лет по 20, и и нам нравилась идея принимать решения вместе. Так и продолжаем. Это требует больше времени, споров, планирования, зато все вовлечены, и это чувствуется на концерте.
Клеменс Хунд-Гёшель:
Ну то есть, у нас нет одного человека, который за все отвечает. Худруки у нас меняются, больше половины участников Zafraan уже были в этой роли. И поэтому у нас не может быть ситуации «вот ноты, играем, потому что надо». Ответственность распределена между всеми, и на сцене от этого совершенно другая энергия.
— Как вы понимаете, что программа, которую вы придумали, получилась?
Эммануэль Бернар:
Обычно еще до концерта все понятно. Если нет, ну, смотрим, как идет. В зале все чувствуется - по качеству внимания, по энергии в воздухе. И после концерта, если все в порядке, такая особенная атмосфера всегда.
Клеменс Хунд-Гёшель:
Это когда люди не хотят уходить. Стоят, обсуждают, идут за пивом, все такие расслабленные.
Ну то есть, в мире современной музыки не все определяется количеством проданных билетов. Классно, если много людей пришло, но это во многом зависит от того, насколько сложная программа, и от зала. Бывает, что аудитория небольшая, но все ужасно тронуты.
Главное — это когда ты понимаешь, что программа работает целиком, что она больше, чем сумма ее частей. Это можно понять на репетиции, можно на концерте, но когда мы это понимаем, мы играем ее и дальше.
— Ну вот программа “Eigenständige Stimmen” на Voices.Berlin — как вы отбирали пьесы для нее? Они все не просто новые, а сверхновые, почти все написаны в 2024-2025, авторы, по большей части, не очень известные.
Клеменс Хунд-Гёшель:
Мы выбирали сочинения современных композиторов, которые, безотносительно их личных историй, сумели найти свой голос посреди всей этой политической турбулентности — персональный звуковой способ высказываться. Многие из них родились в одном месте, учились в другом, сейчас живут где-то в третьем. У всех очень разный бэкграунд. Но их музыка — это не просто какая-то стилистическая мешанина или коллаж традиций. Это всегда очень индивидуальный авторский взгляд.
Ну скажем, мы много сотрудничаем с [живущим в Берлине палестино-израильским композитором] Самиром Одех-Тамими. У него совершенно уникальный музыкальный язык, и мы первым делом про него подумали. А потом долго искали, кого к нему добавить.
Эммануэль Бернар:
Мы обменивались идеями с [куратором музыкальной части Voices.Berlin, композитором] Сергеем Невским — он нам кого-то советовал, мы кого-то тоже. С некоторыми композиторами мы уже работали раньше, других нашли в процессе.
Да, у фестиваля есть своя идея — про географию, всеобщие перемещения — но наш основной критерий чисто музыкальный: что мы слышим? Насколько это новое? Мы не сводим людей к биографиям. Этого недостаточно.
— Можем быстро пройтись по программе?
Эммануэль Бернар:
Первая вещь, «Winding Garments» Олега Крохалева, сразу тебя куда-то уносит. Там такая интересная игра переднего и заднего плана. Такой мерцающий, переливающийся шумовой занавес из коротких, прерывистых звуков, что-то вроде ткани, а на его фоне играет скрипка — тоже прерывистая линия, но как бы в другом пространстве. Реально напоминает ткацкую машину, которая вдруг заговорила.
Клеменс Хунд-Гёшель:
Там задействован мотор, соединенный со струнами скрипки, и исполнитель меняет натяжение в процессе игры. И это напряжение прямо чувствуется физически. Это тихая вещь, идеальное начало: как бы только намек на продолжение, и нужно внимательно вслушиваться.
Потом как раз пьеса Самира. Мы еще не получили от него ноты, но мы много с ним работали раньше. Совершенно уникальное у него письмо, фантастические звуковые миры, очень энергетически заряженные. Он вспоминал, как в детстве кто-то при нем играл на барабанах с такой силой и ритуальной энергией, что это его невероятно зарядило. Мне кажется, этот опыт во многих его сочинениях можно услышать.
Но при этом он учился в Германии у композитора Ёнгхи Паг-Паана, очень интересуется древнегреческой культурой, то есть там сильный замес влияний. И, в общем, бессмысленно пытаться определить, откуда берется каждая его нота и чем именно вдохновлена. Да это и невозможно. Интересно то, как он сводит воедино все эти влияния. Детские впечатления, запахи, шумы - как это все преобразуется в музыку.
Потом вещь [сирийского композитора и гитариста] Тарека Алали. Мне кажется, все его микротональные штуки — это тоже из детства, из того звукового мира, который его окружал.
Эммануэль Бернар:
Традиционное пение там, например, совершенно не такое, к которому мы привыкли. У нас все жестко определяется полутонами, и ничего между, а там между ними море нюансов.
Клеменс Хунд-Гёшель:
Эта пьеса выросла из творческого задания на мастер-классе, который мы давали в Саарбрюкене. Но нам так понравился результат, что хочется показать его публике. С виду вроде бы вполне классическая музыка, но мелодия и интонация очень необычные. Но не типа «давайте возьмем сирийские интонации и смешаем его с современными аккордами», там все гораздо интереснее.
Эммануэль Бернар:
И она помягче, чем пьесы до и после. А называется An den Ruinen («У руин»), очень резонирует с духом времени.
Потом сочинение multicounterspeechless [израильской саунд-артистки и электроакустической композиторки] Сиван Коэн Элиас. Чем-то сродни пьесе Крохалева — сложные отношения нескольких звуковых плоскостей, электроника, взрывы мелкого нойза. Но здесь саксофон, и у него своя роль - более дикая, импульсивная.
Клеменс Хунд-Гёшель:
Что-то вроде многоязычной речи, как будто кто-то пытается высказаться, но не находит слова. Смотри название, собственно говоря. Сейчас многие композиторы живут как бы между языками; все время вынуждены наводить между ними мосты - вот так эта вещь и звучит.
Дальше пьеса Микаэлы Катранис. Она выросла в Штатах, отец у нее грек, а семья провела часть жизни в Ливане — у нее, по-моему, восемь братьев и сестер. А училась она здесь, в Hanns Eisler Hochschule у [швейцарского композитора] Ханспетера Кибурца. И когда я ее впервые услышал, не мог поверить, что она там училась — так отличалась ее музыка от музыки других студентов.
Это мировая премьера, пьеса написана специально для нас. У нашего перкуссиониста Даниэля Эйхольца есть своя, очень необычная ударная установка, он ее сам собирал - с деревянными блоками, какими-то железками из его бывшей машины.
Эммануэль Бернар:
Ему еще папа помогал, то есть это очень индивидуальная штука. Обычно композиторы придумывают для своих пьес для ударных разные необычные наборы инструментов, и перкуссионисты вынуждены подстраиваться. А тут Даниэль придумал себе свой инструмент, и мы хотим, чтобы композиторы писали специально для него. Вот это такая вещь.
Клеменс Хунд-Гёшель:
Потом пьеса [шведского композитора иранского происхождения] Мансура Хоссейни — UFO (Unidentified Flapping Object). Он еще и кинорежиссер, так что обычно совмещает звук и движение. Недавно, например, мы делали с ним вместе проект, где арфистом управляет два дирижера — один контролирует время, другой собственно игру — так, что характер музыки определяется тем, что мы видим.
А в UFO есть видеопроекция: тень контрабасиста, которой управляют какие-то невидимые объекты - опять же, см. название. В общем, это снова про диалог между жестом, физическим движением и свойствами звука.
Эммануэль Бернар:
Потом пьеса [турецкой композиторки] Зейнеп Гедизлиоглы. Мы ее играли раньше, это одна из любимых вещей Клеменса. Очень красивая, доступная, прям для этого момента в концерте, чтобы всех собрать. Красочная, никакой электроники, мягкий фортепианный звук - такая передышка, возможность глубоко вздохнуть.
— И в конце кантата Леонида Десятникова «Попытка восхождения». Он ее описывает как медитацию на тему своей «мерцающей идентичности», написал после эмиграции — в общем, прекрасно вписывается в вашу программу.
Клеменс Хунд-Гёшель:
Это мировая премьера и финал вечера — безусловно, одно из ключевых сочинений в программе.
— И программа получилась удивительная — но как бы вы коротко сформулировали, зачем на нее идти? Чем она необычна?
Эммануэль Бернар:
Ну если бы мне нужно было бы объяснить приятелю, я бы сказала: это очень контрастный звуковой опыт. Ты услышишь то, чего точно никогда раньше не слышал. Сочинения очень разные — от тихих редуцированных соло, которые требуют полного внимания, до более экстравертных ансамблевых вещей, в том числе есть вещь с певцом. Разные языки, разные звуковые миры. Есть за что зацепиться воображению.
Клеменс Хунд-Гёшель:
Да, эта программа как бы движется сквозь разные пространства. Какие-то вещи исследуют звуки на грани нойза или фоновых шумов, у других почти оркестровая энергия, почти как в опере. Это очень красочное путешествие. Даже если вы не знаете композиторов, точно найдете что-то для себя. Кстати, композиторы еще и по возрасту очень сильно отличаются — мы специально этого не планировали, но это любопытный аспект тоже.
— Композитор Аарон Копланд когда-то написал знаменитую книжку «What to Listen for in Music», практически «Куда слушать в музыке», такой гид для широкого слушателя — на что обращать внимание, что не пропустить. Вот на что обращать внимание в этой программе, как ее слушать?
Эммануэль Бернар:
Держите в голове свой личный вкус и обращайте внимание на то, как вы реагируете на каждую пьесу, и чем эти реакции отличаются друг от друга. Тут восемь сочинений; вместо они образуют единое целое. Наблюдайте, как они соотносятся друг с другом во времени, сравнимы ли их энергии.
Может, вас полностью захватит какая-то одна вещь — ну и отлично. Но обращайте внимание на контрасты. Вот восемь композиторов. Каждому есть что сказать. Попробуйте войти в каждый их этих звуковых миров по очереди. Может, не все уловите, но это всегда диалог — между вами и композитором.
Клеменс Хунд-Гёшель:
В общем, это в большей степени про открытость сознания, чем про фокусирование на каких-то отдельных структурных вещах.
— Что, если композитор говорит вам: «Моя биография, мое происхождение ничего не значат, пусть музыка сама говорит за себя. Не надо меня экзотизировать, я не экзотическая птица».
Клеменс Хунд-Гёшель:
Ну, и это очень понятно и естественно. Собственно, поэтому и для нас главный принцип - это выбирать пьесы, с которыми мы эмоционально и музыкально можем себя соотнести. А не потому, что композитор из той или иной страны. Нам важно, чтобы у него был свой голос. Некоторые, кстати, специально просят нас не указывать свою национальность и происхождение в программе, и я это прекрасно понимаю. Возьмите, например, Дрора Фейлера. Он родился и вырос в Израиле, но сейчас он гражданин Швеции, и эмигрировал он не просто так. Если в каждой программе ему будут напоминать, откуда он, это полностью заслонит его выбор и то, где он сейчас. Новое сочинение может быть вдохновлено чем угодно, а не только политикой или его бэкграундом.
Нам важно создать пространство, где музыка может существовать сама по себе, без ярлыков. Контекст важен, но он не должен давить на слушателя.
— Ну а вообще важно знать, например, откуда родом композитор? Надо слушателю что-то рассказывать про контекст?
Эммануэль Бернар:
Не уверена. Лучше всего просто слушать и наблюдать за собственными эмоциями. Ну а потом, если зацепит, можно уже копать глубже. Кто это написал? Что мы про него знаем? Это как-то более естественно.
Клеменс Хунд-Гёшель:
Мы точно ничего не поймем в политике другой страны, послушав какую-то пьесу — это так не работает. Но найти свой контакт с тем, что композитор чувствовал или пережил, вполне можно. Может, это с какими-то вашими воспоминаниями срезонирует, или чувствами.
Эммануэль Бернар:
И вот когда вы отдадите себе в этом отчет, заинтересуетесь, станете исследовать, тогда можно и в другой культуре попытаться разобраться, в том, чем мы похожи, а чем нет. Любопытство ведет к контакту, контакт — к пониманию. И, в результате, надеюсь, к более открытому и дружелюбному миру.