— Германия, читаем мы, начала депортировать в Россию даже антивоенно настроенных россиян, которые подались здесь на убежище — через Сербию и Грузию. Но твой кейс завершился благополучно: ты буквально несколько дней назад легализовался. Почему? Тебе повезло?

— Точно повезло. Или, скажем, это комбинация моего «кейса», моей неожиданно возникшей медийности и везения.

— Давай начнем с твоего «кейса». Расскажи про него.

— Я всю жизнь интересовался политикой, даже в школьной группе пел песни про фальсификации на выборах, а в 2016 году делал краснодарское GENAU — местное городское издание. В 2022 году я, как и все, был в шоке от войны, и мы, три друга, организовали антивоенный телеграм-канал с соответствующим контентом. Но летом пошли угрозы со стороны «серьезных людей»: мы жили в Краснодаре, это фактически Кавказ, стало жутковато и страшно. В сентябре мы «покорили Верхний Ларс», то есть уехали в Грузию, и оттуда в канале призывали срывать мобилизацию, не брать повестки и так далее. В России тем временем глава района написал на нас донос в ФСБ, нашим родственникам стали угрожать — всё это уже переходило в юридическую плоскость.

И тут я осознал: я нахуевертил таких дел, что не могу вернуться назад. И одновременно у меня нет скиллов, которые позволят мне зацепиться тут, в Тбилиси. Или получить гуманитарную визу: мне говорили, что я недостаточно медийный и у меня нет связей с немецкими институтами. Тогда буквально случайно я узнал, что есть такая опция — «политическое убежище», которую человечество придумало буквально для таких ситуаций, как у меня. Для этого нужно было попасть в Европу, и мы втроем — три товарища, которые делали телеграм-канал, — купили транзитный рейс в Бразилию с пересадкой во Франкфурте-на-Майне.

— И на пересадке сдались полиции?

— Зашли в полицейский участок в транзитной зоне с фразой: «We want to get political asylum». На дворе было 29 декабря 2022 года, полицейские были в довольно кислом настроении, но что оставалось делать — после трех-четырехчасового шмона и фотографирования (разве что череп не измеряли) нас отправили в лагерь в городе Гиссен.

— А где ты деньги взял на билет до Бразилии?

— Занял. Ну и потом удалось получить назад деньги за ту часть пути, которой я не воспользовался.

— Экономно. Вы прилетели 29 декабря, расскажи, как встретили Новый год.

— В лагере для беженцев в городе Гиссен — это бывшая база американской армии, — куда нас заселили втроем в одну комнату. Вышли во двор лагеря, посмотрели на фейерверки, сходили в «Бургер Кинг» за бургерами и колой. Съели их, позвонили родственникам и легли спать.

— Получается, следующие три года ты провел без документов и в подвешенном состоянии: не имел права работать, но немецкие власти давали тебе минимальное пособие?

— Следующие три года из документов у меня был только Aufenthaltsgestattung — такая розово-зеленая бумажка, а все остальные документы у меня забрали и вернули только несколько дней назад. Работать теоретически можно, но только в своем «ландкрайсе» в радиусе километров пятидесяти, и надо получать особое разрешение. Тебе дают пособие — его то повышали, то понижали, около 450 евро в месяц.

Надо понимать, что система не дает тебе легкой возможности выйти на рынок труда. Она заставляет тебя, по сути, сидеть на пособии, потому что, пока тебе оформят разрешение, работодатель, конечно, не будет ждать несколько месяцев и найдет другого человека.

— Хорошо. Я правильно тебя понял, что есть люди, которые приехали осенью 2022-го, и они до сих пор так мыкаются: суда еще нет, и своей дальнейшей судьбы они не понимают?

— Да, всё именно так. Как ты помнишь, я прилетел с двумя своими друзьями. Так вот, какой обязательный первый этап? BAMF (министерство по делам миграции и беженцев) рассматривает твое заявление и в 99 процентах случаев отвечает отказом. Свергал ты Путина или нет — они даже не вникают. Потом ты подаешь апелляцию, и суд уже серьезно разбирается с твоим делом. Так вот, один из нас троих ждал решения BAMF больше трех лет. Месяц назад ему пришел отказ, и теперь через года два ему светит суд.

Это очень медленная и туго работающая система, с которой столкнулись тысячи людей из России, которые в 2022 году уехали по политическим причинам или из-за мобилизации. И немцы поступили хитро: разрешили тем, кто подался на убежище до марта 2023 года, поменять параграф — и устроиться по рабочей визе или по визе на получение образования, не выезжая из Германии. То есть дали шанс людям выйти из «беженской» процедуры с помощью работы и учебы. И половина моих знакомых воспользовалась этим шансом. Это тоже не очень просто, но схема рабочая. Я сам готовился так «слезть» с убежища, но мне повезло — мне относительно быстро назначили суд.

— Окей! А кого Германия депортирует сейчас обратно в Россию?

— Первая категория. Человек приехал: у него не было ни повестки в армию, ни политической активности — вообще ничего. Он случайно сюда попал. Он не может найти работу и перескочить на другой параграф — ему не даются языки и социализация. Таких депортируют.

Вторая категория. Так сейчас депортируют чувака, который жил со мной в одном лагере — он сидит в депортационной тюрьме в Хофе. Он приехал сюда, подал прошение об убежище, потом женился на гражданке Германии и поступил в магистратуру университета. Но при этом в системе он остался просителем убежища — ему отказали, и он не подал апелляцию, так как, наверное, считал, что у него уже достаточно оснований, чтобы здесь находиться. Он просто не успел сделать себе семейный ВНЖ, как в пять утра его забирают из дома и везут на депортацию.

— Не просчитал риски?

— Откровенно хуй забил на правила, которые известны всем адекватным людям. Может быть, какое-то высокомерие: я образованный, я белый, у меня С1 — кто меня тронет.

— Не очень понял твое отношение к системе. Типа «странная, но, если всё делать по местным правилам, она тебя спасет»? Или какое-то другое?

— Я не могу сказать, что, если всё делать по местным правилам, она тебя спасет. Если понимать, как работает система, и не пренебрегать ее правилами, то в таком случае для тебя просто не будет сюрпризов. Ты будешь знать, что тебя ждет на следующем этапе. Если заранее разобраться, как сменить параграф с «политического убежища» на «работу», то ты можешь выстроить собственную траекторию и будешь понимать, что делать, если суд тебе откажет. А если рассчитывать на «авось», то, конечно, будут сюрпризы.

— Могу себе представить, что, если бы тебя депортировали, то ты бы сел. Снились такие страшные сны или ты был уверен, что зацепишься?

— Я бы просто не доводил дело до депортации и уехал бы куда-нибудь, куда мог бы уехать — в Сербию, в Грузию, я не знаю, ну куда-нибудь. Но мне часто снится сон, что я оказался в России без документов, только со своим немецким Aufenthaltsgestattung — пытаюсь уехать в Германию и понимаю, что не могу: меня никто не выпустит из страны с этой бумажкой. Вот этот сон снился мне стабильно раз в неделю на протяжении трех лет.

Надо понимать момент: немецкий избиратель требует депортаций. Правящая коалиция правеет и прогибается под определенного избирателя. Ты не можешь против этого идти. Лагеря пустеют, депортаций много — во все страны. Когда я попал в лагерь, там были люди, которые сидели там по пять лет, — их всех сейчас депортируют.

— А как ты думаешь, как тебе могла помочь твоя медийность?

— Задача судьи или работника BAMF — поймать тебя на противоречиях, на вранье. Что, условно, ты приехал не за помощью, а за колбасой. И моя медийность помогла доказать, что то, что я рассказываю о своем прошлом, — правда, потому что то, что я делаю сейчас, логично вытекает из моих внутренних убеждений. Мы об этом много говорили на суде — о глубинных причинах, почему я начал увлекаться политикой, решил создать группу, о психологии моих родителей. О таких странных вещах.

— Сейчас у тебя комплект документов и даже российский СНИЛС тебе выдали назад. Что будешь делать? Вечеринку закатишь? Поедешь в Париж? Напьешься в хлам?

— Я сейчас как слон, который много лет ходил по кругу, прикованный цепью. Цепь сняли, а он всё равно ходит по привычному кругу, хотя может давно убежать в джунгли. Меньше недели назад я получил документы. Через час планирую поехать во Франкфурт-на-Одере и перейти пешком границу с Польшей, чтобы символически зафиксировать, что я могу выезжать из Германии. Меня друзья зовут в Барселону — хочу, я там никогда не был. Напиваться в хлам точно не буду — стараюсь поменьше пить в последнее время. ПТСР от лагерей и ожидания — это тоже ПТСР. Хочется расти профессионально, развивать свой блог, смонетизировать это всё, расти. Вот что меня интересует. Как-то так.

В одном из классических описаний жизни на городском дне — «Фунты лиха в Париже и Лондоне» — Джордж Оруэлл делает важнейшие наблюдения об опыте постоянного голода:

«Открываешь, что такое — быть голодным. С комком хлеба и маргарина на дне желудка ходишь, глазеешь на витрины. Везде еда, гигантские, оскорбительно расточительные груды: свиные туши, корзины горячих булок, пирамиды желтых плит масла. От вида всей этой массы съестного переполняешься сопливой жалостью к себе. Открываешь неотделимую от бедности хандру; тянутся дни, когда дел никаких, а сам ты — вялый, недокормленный, ко всему безразличен».

Вроде бы в Берлине 2026 года совершенно необязательно голодать. Еды тут производится куда больше, чем смогло бы съесть все население города, даже если бы все берлинцы одновременно зверски проголодались. Просто обратите внимание, сколько несъеденных сэндвичей и прочего добра остается на витринах. К концу рабочего дня это все превращается в отходы.

И если вы бездомный, то все эти высококалорийные богатства могут стать вашими — (почти) совершенно бесплатно! Для этого нужно всего лишь преодолеть голодную апатию и дойти до столовой для бездомных. Желательно делать это регулярно и заранее, не дожидаясь урчания в животе.

Причину, почему дойти до еды не всегда получается, Оруэлл объясняет очень точно: хронический голод парализует волю. Многие берлинские бездомные выглядят такими истощенными вовсе не потому, что для них не хватает еды. Да, завтрак в ночлежке обычно выглядит как одинокий кусок хлеба с сыром и стакан чая — на таком до восьми вечера не протянешь. Но после утренней выписки можно сразу отправиться на одну из множества точек раздачи калорий. Правда, все это требует определенных усилий и ресурсов — типа способности ориентироваться во времени и пространстве. То есть именно того, что стремительно иссякает, если вы уже достаточно долго постоянно голодны и хронически недоспали (и особенно если ваша зависимость внезапно требует бросить все остальное и обслужить ее).

На одном только отрезке между Котти и Мерингдамом — в пределах неторопливой получасовой прогулки от Гёрлицер-парка и ночлежки на Олауэрштрассе — есть как минимум два заведения, где днем до обеда можно не только посидеть в тепле, но и до отвала наесться вчерашних сэндвичей, выпечки, часто еще вполне свежих йогуртов, фруктов и прочих скоропортящихся продуктов, которые списывают супермаркеты.

Первое — на Segitzdamm, 42, второе — на Gitschiner Strasse, 15. В обоих волонтеры готовят горячий обед прямо там же из списанных, но вполне свежих продуктов. Единственное, о чем вас могут попросить, — символические 20 центов за чашку кофе. Но и ту вам дадут бесплатно, если нет монетки. Только уточняйте время работы, чтобы случайно не наткнуться на хуй без соли вместо приличной еды.

Короче, вариантов масса. Можно вообще попросить нарезать вам дёнер-кебаб бесплатно. Худшее, что может случиться, — вежливое «нет». Вам не нужно, как персонажу Оруэлла, облизываться на витрины: в этих витринах вам часто дадут поесть без всякого морализаторства.

Но голод — не просто отсутствие еды. Голод — это состояние сознания, которое парализует тебя, делает неспособным даже на простейшие действия. После двух дней без нормального питания и сна ты едва способен доползти до места, где раздают бесплатный суп. Ты можешь только лежать, сидеть или стоять на месте с остановившимся взглядом, чтобы не вызвать еще большего дискомфорта лишними движениями.

Вот почему, несмотря на повсеместную доступность бесплатной еды в Берлине, голод не стоит недооценивать. И вот почему гигиена становится критичнее, чем когда-либо. Когда в животе начинает урчать, ты уже находишься на грани превращения из человека в объект городского благоустройства — в проблему, грязную, вонючую, портящую вид улицы вещь, которую нужно либо спрятать, либо «привести в приличный вид» через душ — в условиях, казалось бы, специально созданных для того, чтобы душ казался невыносимым.

Оруэлл описал систему викторианской Англии и парижских трущоб 1920-х, которая использовала дерьмо как инструмент контроля. Английские приюты были устроены так, чтобы их постояльцы не могли оставаться чистыми даже при большом желании. Система производила грязь, а затем использовала ее как доказательство собственной циркулярной логики: раз он там находится, значит, заслужил. Мол, да вы полюбуйтесь, как оно выглядит и пахнет, — разве такое может быть приличным человеком?!

Берлин 2026 года фантастически более продвинут в смысле общественного устройства и доступности социальных услуг для самых незащищенных членов общества. Но фундаментально отношение самого общества к носителям ярких чувственных раздражителей — остро неприятному запаху, вызывающе неряшливому виду — почти не изменилось. Люди будут корчить брезгливую мину и демонстративно отворачиваться ровно так же, как они это делали при Оруэлле сто лет назад.

Причина, по которой душевая ночлежки на Олауэрштрассе выглядит и пахнет именно так, как она выглядит и пахнет, а не иначе, — не в том, что кто-то специально назло создал ад для особо брезгливых бездомных. Душевая такая грязная и запущенная, потому что это старое здание, которое пропускает через себя больше сотни человек в сутки — спят ли они там или просто приходят на ужин — 365 дней в году, и его нельзя закрыть на ремонт без социальной катастрофы. Куда денутся все эти люди? Обратно на Александрплац? Поэтому ночлежка продолжает работать как работала. Руководство ежедневно получает отчет о том, что произведено столько-то помывочных мероприятий, столько-то человек получили временное размещение.

Американский антрополог Пол Фармер пишет, что структурное насилие встроено в политическую и экономическую организацию нашего социального мира; это насилие, которое осуществляется систематически — то есть опосредованно — по отношению ко всем носителям определенного социального статуса.

Еще раз: не существует мерзавцев, специально сделавших душевую убогой и омерзительной. Напротив, почти все люди, с которыми вы встретитесь на своем пути через круги берлинского дна, делают свою работу в ваших интересах. Волонтеры, которые каждый день раздают еду и полотенца, делают это бесплатно и добровольно — просто потому, что так им диктует их система ценностей.

Никто из них не хочет, чтобы вам приходилось выбирать между собственным отвращением от — по сути — общественной уборной, в которой приходится приводить себя в порядок, и брезгливыми взглядами окружающих. Но когда вы оказались на дне, ваше тело активно работает против вас. Когда вы не можете ни облегчиться в любое удобное для вас время, ни смыть с тела накопившуюся грязь — буквально молекулы самого себя, — вы вынуждены либо смириться с последствиями, либо тратить свои ограниченные силы на поиск ограниченных ресурсов в обмен на выполнение главного условия социального контракта: быть «достойной» жертвой обстоятельств, в которых вы оказались.

Ваша жизнь теперь — это незаметная (для вас, по крайней мере, в начале), но непрерывная утрата человеческого достоинства, которая транслируется во вполне конкретные материальные потери. Человеку, который пахнет дешевым дезодорантом, скорее дадут поесть и погреться в лобби, чем тому, от которого пахнет вокзалом, на котором он ночевал. Теперь ваше выживание гораздо больше зависит от восприятия вас случайными людьми. И если люди чувствуют, что они для вас либо ресурс (источник мелочи, еды и так далее), либо препятствие на пути к ресурсу, то никакой симпатии вы у них не вызовете — не больше чем смятый пакет с недоеденным кебабом у них под ногами.

С долгой, непрерывной и в какой-то момент необратимой потерей достоинства можно бороться только короткой и интенсивной. Справьтесь с позывом немедленно выбежать из душа на свежий воздух. Захватите с собой шлепки или фейковые кроксы, которые продаются за пару евро на любом уличном базаре. Поход в душ уже не будет казаться таким невыносимым. Поверьте, три минуты — и вы почувствуете себя новым человеком. Не в смысле переродившимся. Но теперь вы доказали себе (и системе, если она смотрит), что вы не отход. Вы человек, который способен заботиться о себе даже в условиях структурного насилия. Вы человек, в котором теперь никто не распознает бездомного в вагоне метро или на точке фастфуда. Вы снова один из них, обычный городской житель, а не объект статистики и предмет благотворительности.

Потому что бездомный — это по умолчанию существо неопределенного пола и возраста, копошащееся в груде тряпья под мостом, а не такой же обычный городской профессионал, в силу трагического или просто дурацкого стечения обстоятельств оставшийся без ночевки и средств к существованию.

Поэтому не пренебрегайте и гигиеной зубов, ногтей и волос: их вид сообщает о вас окружающим не менее, чем исходящий от вас запах. Борода — это нормально, если это опрятная щетина, а не свалявшийся ком с ошметками позавчерашнего кебаба. Все эти процедуры можно произвести и бесплатно — например, рядом с Херманнплатц есть благотворительный фонд Rise Foundation (Weserstraße 21), где можно бесплатно подстричься, а в гигиеническом центре для бездомных между вокзалом Zoologischer Garten и самим зоопарком (Jebenstraße 5) могут даже подрихтовать катастрофически отросшие ногти на ногах.

Где-то можно подлечить зубы или обработать инфекцию — спросите у волонтеров, они подскажут, где это можно сделать поскорее. Но лучше как можно больше рассчитывать на себя и инвестировать в базовый набор гигиены с ножницами или кусачками для ногтей, а также самый дешевый триммер из TK Maxx.

А если совсем невмоготу терпеть опыт общажного душа на Олауэрштрассе, то в чуть более камерных дневных центрах обычно бывает одиночная душевая кабинка — крайне непритязательно, но интимнее, чем общественные или ночлежные душевые.

На Segitzdamm, 42 как раз такая. Попросите на стойке у волонтеров полотенце, гель для душа и пену для бритья, если надо. Конкретно на Зегицдамм выдадут и бритвенный станок, и триммер, если попросите. Идите мыться. Главное — приберитесь за собой: сполосните душ, раковину от щетины, а пол протрите из стоящего рядом ведра.

Помните, что три минуты в этом грязном душе — это осознанное неподчинение хоть и ненамеренно, но дегуманизирующей системе. Это отказ добровольно стать тем, чем система тебя считает: отходом. Потому что завтра кто-то будет смотреть на грязный пол душевой и думать: «А нахрена мне это надо?» А ты дал ему ответ: чтобы не стать отходом. Не потому, что ты обязан что-то кому-то доказывать. Не потому, что ты должен «выбраться».

А просто потому, что пока ты заботишься о себе, ты остаешься человеком в глазах других таких же, как ты, а не предметом. Это не геройство. Это минимальный акт самоуважения в условиях, в которых ты оказался.

Продолжение следует.

Если вы оказались в Берлине без денег, телефона и друзей, ваши приоритеты должны быть расставлены следующим образом:

1. Где поспать в тепле и безопасности.

2. Что поесть и попить.

3. Где помыться.

Обратите внимание: сон — на первом месте. Это куда более дефицитный ресурс, чем все остальное. Не верите — попробуйте разок переночевать «на улице». Не обязательно даже на улице в прямом смысле — можно попробовать поспать на вокзале. Вы убедитесь, что готовы на многое, чтобы оказаться в любой ночлежке, то есть перейти из категории obdachlos — существа буквально без крыши, свернувшегося в клубочек в углу вокзала, — в более продвинутую категорию Untergebrachte, временно размещенного.

Простыми словами это значит, что вам дадут поспать в теплом и относительно безопасном месте, возможно, накормят, дадут помыться и окажут несколько других нехитрых, но крайне необходимых вам услуг. А в шесть-семь утра растолкают, дадут чашку чая с бутербродом и выставят восвояси.

Есть и нюанс. Он в том, что таких же бедолаг, как вы, в Берлине, по разным данным, несколько тысяч или даже десятков тысяч — смотря как считать. А спальных мест в ночлежках при этом — несколько сотен на весь Берлин. И доступны из них — пара штук в каждой, и вы никак не можете заранее узнать, где больше шансов на койку.

Вот в этом и состоит Игра. Нужно явиться по адресу ночлежки часа за два до открытия (то есть если она открывается в восемь, то лучше прийти до шести) и стоять, пока в двери не появится волонтер с листом ожидания. Скажите ему свое имя — и если кто-то из ночевавших вчера не вернется на свою койку, то она, возможно, достанется вам.

Допустим, вы пришли в самую вместительную мужскую ночлежку на 88 мест — она стоит на Ohlauerstrasse, буквально в одном квартале от Гёрлицер-парка. Ею управляет протестантская благотворительная организация — хотя, честно говоря, религиозная природа ночлежки никак не отражается на происходящих в ней процессах.

Если прийти туда часов в восемь и направиться во двор-колодец, вы увидите две очереди.

Слева — те, кто пришел на свою вчерашнюю койку. Они терпеливо переминаются с ноги на ногу, позвякивая сумками с собранными на завтрашнюю опохмелку бутылками и прочим барахлом. Они знают, что сегодня уж точно сытно поужинают и выспятся в тепле. Среди них выделяются олдстеры, которые так и живут уже месяцами и даже, очевидно, годами. За ними закреплена собственная койка, обросшая всякими нищенскими пожитками, и конкурировать с ними бесполезно: они тут просто живут. С восьми утра, когда всех окончательно выгоняют на улицу, они собирают бутылки, нелегально батрачат на стройках, сидят целый день до семи вечера в ближайшей библиотеке — будь то на Котти прямо под полицейским участком в Kreuzberg Zentrum или в американской на Мерингдаме, — или предаются другим занятиям. А к восьми вечера вновь собираются тут.

А справа скорбно суетятся те, кто пришел впервые и просто не понимают, куда им приткнуться, — либо те, кто приходят сюда нерегулярно. В этой очереди тоже есть своя иерархия. Первыми стоят те, кто заранее пришел и записался в лист ожидания. Они сытно поужинают — и могут потом королями сидеть в общем коридоре, ожидая, пока им выдадут комплект постельного белья и ящик для личных вещей. А затем — и браслет с номером койки. Теперь эти счастливчики могут завтра встать в первую очередь: они вырвали у судьбы освободившуюся койку и могут прописаться тут на месяцы. Ну а остальным, кто пришел слишком поздно, достанется только ужин.

Окей, вы внутри. Помните, ваш путь с берлинского социального дна на его чуть более верхние круги будет проходить через конвейер по обработке человеческих тел — и многие из этих тел провели на дне гораздо дольше вас. Вы попадаете в толпу из нескольких десятков, а то и сотен мужчин (и редких женщин — они тоже сюда заходят поужинать) в разных степенях опьянения всеми возможными веществами. Как минимум треть, кажется, страдает ментальными нарушениями, из-за которых их речь и поведение в целом производят довольно пугающее впечатление. Все они одеты в примерно одинаковое серо-черное от изношенности тряпье и не мылись от нескольких дней до бесконечности. Кто-то вливает в себя остатки добытого за день алкоголя, другие отбегают в темные углы что-то покурить. Вся эта толпа галдит на десятке языков, иногда кажется, что вот-вот начнется поножовщина.

На самом деле эти люди ничем не отличаются от вас. Они пришли за тем же, что и вы: поспать в относительно чистом теплом месте, откуда их не выгонит охрана или злые люди. Принять горячий душ, просто отдохнуть в тепле, зарядить телефон. Всех объединяет важность главной миссии — восстановить хоть каплю человеческого достоинства.

А тот, кто нарушает порядок работы машины по обработке человеческих тел, будет немедленно извергнут самим бродяжьим сообществом — не дожидаясь, пока прибежит охрана. Ведь если порядок будет нарушен, другие — грязные и замерзшие — потеряют драгоценные минуты, которые они могли провести в теплой постели.

Поэтому пусть первоначальное впечатление вас не слишком пугает: вы тут в большей безопасности, чем может показаться. Не надо паниковать — трезво оцените обстановку, определите самых спокойных и адекватных коллег и усваивайте их опыт. На возможную агрессию реагируйте спокойно и доброжелательно: «Аллес гуд, бруди, руэ». Если это не поможет, оперативно вмешается охрана или стоящие вокруг бродяги. Но и сильно расслабляться не стоит: как сказал мне один из охранников, «если ты сюда жопу принес, они и жопу сопрут».

Воспринимайте это как экстремальный, но полезный коммуникативный опыт. За столом напротив вас может оказаться как едва соображающий, где он вообще находится, крэк-монстр из Гёрли, так и колумбийский профессор литературы.

Кстати, про потребление. Если для вас это неизбежно, не надо устраивать лишнего «палева» — вы никого тут своими зависимостями не удивите: ни персонал, ни охрану, ни посетителей. Помещения и чистые одноразовые приспособления для употребления разных веществ доступны буквально за углом — в FIX-Punkt. Они закрываются в шесть, но во дворе ночлежки на Олауэрштрассе иногда припаркованы их микроавтобусы с волонтерами, вокруг которых кучкуются клиенты — возможно, ваши будущие соседи по койке.

Есть только два простых правила, которые повторяются на плакатах на разных языках и доходчиво объясняются охраной:

1. употребил — убери за собой;

2. ничего внутри помещения!

Перед спальными помещениями будет внимательный осмотр, и даже забытый пустой колпачок или картридж от вейпа в вещах, которые вы берете с собой наверх, в спальню, может стать поводом для крупных неприятностей — вплоть до лишения койки. Заведению неважно, что вы делаете вне его: главное — не тащите это внутрь (и сами, соответственно, держите себя в руках).

Это распространяется и на сигареты: на перекур вас нехотя выпустят даже после отбоя, а вот пытаться закурить внутри — в туалете или в окно — ни-ни.

Кстати, время ужина. Сдавайте на ночь ценные вещи волонтерам (вам выдадут черный пластиковый короб) и вставайте в очередь к раздаточной.

В столовой вам предложат на выбор условно мясное и вегетарианское, а также сколько угодно хлеба, а иногда еще и десерт — например, йогурт с фруктами. Или те самые мягкие французские булки. Берите всё и сходите за добавкой, если останется. Это хорошая, сытная еда, а бездомность — весьма энергетически затратное занятие. К девяти активность в столовой обычно затихает, волонтеры убирают столы — пора готовиться ко сну. У некоторых обитателей продолжается движуха: они бегут во двор искать угол, где можно что-нибудь выкурить или вколоть. Но вам советую сразу после ужина идти искать свою койку — отбой в десять. Сориентироваться не очень сложно: вокруг что-то вроде спартанского хостела. Постарайтесь быстро найти свой номер — если вы явитесь позже всех и будете, чертыхаясь, искать свое место, вы вряд ли обретете здесь новых друзей.

Не забудьте про гигиену. Вам может казаться, что ничего не изменится, если вы просто упадете на поролоновый матрас прямо в одежде и обуви и отрубитесь до утра. Кто-то из ваших соседей так и делает. Но, поверьте, для людей, с которыми вам завтра придется столкнуться, разница между человеком, который спал одетым или раздетым, будет решающим фактором во многих коммуникативных ситуациях.

Санитарная зона вас не удивит: кабинки с «очком» в полу, душевые из нержавейки с решетчатым полом, едва теплая водичка из душа — ну и запах. Могу лишь посоветовать крепиться. Немытым быть хуже.

Когда расстелите нехитрую постель и поймете, что подушки не будет (запасливые приносят свою — самолетную), немедленно укладывайтесь спать и постарайтесь заснуть в комнате среди шести-семи храпящих, пердящих и бормочущих во сне мужиков. Если вам это удалось и следующее, что вы слышите, — это крик охранника «Гутен морген», то поздравляю: вы успешно пережили свою первую ночь в берлинской ночлежке для бездомных.

Продолжение следует.

На фестивале Voices.Berlin берлинский ансамбль современной музыки Zafraan представит программу «Eigenständige Stimmen» — сверхактуальной музыки очень разных композиторов. Алексей Мунипов расспросил художественных руководителей ансамбля, Эммануэль Бернар и Клеменса Хунд-Гёшеля, о том, как эта программа создавалась, как ее правильно слушать и нужно ли вообще про нее хоть что-то знать.

— Современная музыка — это такой громадный океан, как вы находите в нем свои маршруты? Как вы ищете музыку, какую именно? Чего избегаете?

Клеменс Хунд-Гёшель:
В ансамбле десять музыкантов, и каждый играет еще и в других составах — все что-то находят. Композиторы сами нам пишут, мы ходим на концерты, ищем музыку онлайн, приносим друг другу предложения. Иногда заказываем пьесы специально под наш состав.

Ну то есть понятно, что мы ограничены теми инструментами, на которых играем. Но при этом у нас довольно широкий стилистический разброс — мы делаем и перформативные, концептуальные вещи.

Эммануэль Бернар:
Чаще всего идем от записей — если сочинение уже записано. Довольно быстро становится ясно, есть ли у этой вещи свой собственный саунд, или она опирается на клише современной музыки.

— Какие из этих клише вас бесят больше всего?

Эммануэль Бернар:
Ну, бывают такие пьесы, которые основаны на новых способах извлечения звука. И никакой идеи за этим нет, чистый каталог «расширенных техник». Ну, исследование такое. Но этого недостаточно — должно быть что-то еще. Звуки должны складываться в опыт.

Вообще, мы смотрим ровно на два аспекта. На красочный мир звука в сочинении — его звучности, тембры, текстуры. И на то, как все это разворачивается во времени. Бывает, пьеса начинается интригующе, а потом все проваливается. А какие-то умеют держать напряжение, даже если там вроде бы нет никакого развития — может быть, в этом отсутствии развития и есть весь смысл. В общем, это все про внутреннюю логику времени.

Клеменс Хунд-Гёшель:

Если у пьесы убедительное темпоральное устройство и внятные взаимоотношения между звуком, жестом, любыми визуальными или театральными элементами — нам она подойдет. Ну, от концерта зависит — в одну программу подойдет, в другую нет.

— А кто у вас решает, что играть, а что нет?

Эммануэль Бернар:
Мы коллективно решаем. Когда мы начинали, нам всем было лет по 20, и и нам нравилась идея принимать решения вместе. Так и продолжаем. Это требует больше времени, споров, планирования, зато все вовлечены, и это чувствуется на концерте.

Клеменс Хунд-Гёшель:
Ну то есть, у нас нет одного человека, который за все отвечает. Худруки у нас меняются, больше половины участников Zafraan уже были в этой роли. И поэтому у нас не может быть ситуации «вот ноты, играем, потому что надо». Ответственность распределена между всеми, и на сцене от этого совершенно другая энергия.

— Как вы понимаете, что программа, которую вы придумали, получилась?

Эммануэль Бернар:
Обычно еще до концерта все понятно. Если нет, ну, смотрим, как идет. В зале все чувствуется - по качеству внимания, по энергии в воздухе. И после концерта, если все в порядке, такая особенная атмосфера всегда.

Клеменс Хунд-Гёшель:
Это когда люди не хотят уходить. Стоят, обсуждают, идут за пивом, все такие расслабленные.

Ну то есть, в мире современной музыки не все определяется количеством проданных билетов. Классно, если много людей пришло, но это во многом зависит от того, насколько сложная программа, и от зала. Бывает, что аудитория небольшая, но все ужасно тронуты.

Главное — это когда ты понимаешь, что программа работает целиком, что она больше, чем сумма ее частей. Это можно понять на репетиции, можно на концерте, но когда мы это понимаем, мы играем ее и дальше.

— Ну вот программа “Eigenständige Stimmen” на Voices.Berlin — как вы отбирали пьесы для нее? Они все не просто новые, а сверхновые, почти все написаны в 2024-2025, авторы, по большей части, не очень известные.

Клеменс Хунд-Гёшель:
Мы выбирали сочинения современных композиторов, которые, безотносительно их личных историй, сумели найти свой голос посреди всей этой политической турбулентности — персональный звуковой способ высказываться. Многие из них родились в одном месте, учились в другом, сейчас живут где-то в третьем. У всех очень разный бэкграунд. Но их музыка — это не просто какая-то стилистическая мешанина или коллаж традиций. Это всегда очень индивидуальный авторский взгляд.

Ну скажем, мы много сотрудничаем с [живущим в Берлине палестино-израильским композитором] Самиром Одех-Тамими. У него совершенно уникальный музыкальный язык, и мы первым делом про него подумали. А потом долго искали, кого к нему добавить.

Эммануэль Бернар:
Мы обменивались идеями с [куратором музыкальной части Voices.Berlin, композитором] Сергеем Невским — он нам кого-то советовал, мы кого-то тоже. С некоторыми композиторами мы уже работали раньше, других нашли в процессе.

Да, у фестиваля есть своя идея — про географию, всеобщие перемещения — но наш основной критерий чисто музыкальный: что мы слышим? Насколько это новое? Мы не сводим людей к биографиям. Этого недостаточно.

— Можем быстро пройтись по программе?

Эммануэль Бернар:
Первая вещь, «Winding Garments» Олега Крохалева, сразу тебя куда-то уносит. Там такая интересная игра переднего и заднего плана. Такой мерцающий, переливающийся шумовой занавес из коротких, прерывистых звуков, что-то вроде ткани, а на его фоне играет скрипка — тоже прерывистая линия, но как бы в другом пространстве. Реально напоминает ткацкую машину, которая вдруг заговорила.

Клеменс Хунд-Гёшель:
Там задействован мотор, соединенный со струнами скрипки, и исполнитель меняет натяжение в процессе игры. И это напряжение прямо чувствуется физически. Это тихая вещь, идеальное начало: как бы только намек на продолжение, и нужно внимательно вслушиваться.

Потом как раз пьеса Самира. Мы еще не получили от него ноты, но мы много с ним работали раньше. Совершенно уникальное у него письмо, фантастические звуковые миры, очень энергетически заряженные. Он вспоминал, как в детстве кто-то при нем играл на барабанах с такой силой и ритуальной энергией, что это его невероятно зарядило. Мне кажется, этот опыт во многих его сочинениях можно услышать.

Но при этом он учился в Германии у композитора Ёнгхи Паг-Паана, очень интересуется древнегреческой культурой, то есть там сильный замес влияний. И, в общем, бессмысленно пытаться определить, откуда берется каждая его нота и чем именно вдохновлена. Да это и невозможно. Интересно то, как он сводит воедино все эти влияния. Детские впечатления, запахи, шумы - как это все преобразуется в музыку.

Потом вещь [сирийского композитора и гитариста] Тарека Алали. Мне кажется, все его микротональные штуки — это тоже из детства, из того звукового мира, который его окружал.

Эммануэль Бернар:
Традиционное пение там, например, совершенно не такое, к которому мы привыкли. У нас все жестко определяется полутонами, и ничего между, а там между ними море нюансов.

Клеменс Хунд-Гёшель:
Эта пьеса выросла из творческого задания на мастер-классе, который мы давали в Саарбрюкене. Но нам так понравился результат, что хочется показать его публике. С виду вроде бы вполне классическая музыка, но мелодия и интонация очень необычные. Но не типа «давайте возьмем сирийские интонации и смешаем его с современными аккордами», там все гораздо интереснее.

Эммануэль Бернар:
И она помягче, чем пьесы до и после. А называется An den Ruinen («У руин»), очень резонирует с духом времени.

Потом сочинение multicounterspeechless [израильской саунд-артистки и электроакустической композиторки] Сиван Коэн Элиас. Чем-то сродни пьесе Крохалева — сложные отношения нескольких звуковых плоскостей, электроника, взрывы мелкого нойза. Но здесь саксофон, и у него своя роль - более дикая, импульсивная.

Клеменс Хунд-Гёшель:
Что-то вроде многоязычной речи, как будто кто-то пытается высказаться, но не находит слова. Смотри название, собственно говоря. Сейчас многие композиторы живут как бы между языками; все время вынуждены наводить между ними мосты - вот так эта вещь и звучит.

Дальше пьеса Микаэлы Катранис. Она выросла в Штатах, отец у нее грек, а семья провела часть жизни в Ливане — у нее, по-моему, восемь братьев и сестер. А училась она здесь, в Hanns Eisler Hochschule у [швейцарского композитора] Ханспетера Кибурца. И когда я ее впервые услышал, не мог поверить, что она там училась — так отличалась ее музыка от музыки других студентов.

Это мировая премьера, пьеса написана специально для нас. У нашего перкуссиониста Даниэля Эйхольца есть своя, очень необычная ударная установка, он ее сам собирал - с деревянными блоками, какими-то железками из его бывшей машины.

Эммануэль Бернар:
Ему еще папа помогал, то есть это очень индивидуальная штука. Обычно композиторы придумывают для своих пьес для ударных разные необычные наборы инструментов, и перкуссионисты вынуждены подстраиваться. А тут Даниэль придумал себе свой инструмент, и мы хотим, чтобы композиторы писали специально для него. Вот это такая вещь.

Клеменс Хунд-Гёшель:
Потом пьеса [шведского композитора иранского происхождения] Мансура Хоссейни — UFO (Unidentified Flapping Object). Он еще и кинорежиссер, так что обычно совмещает звук и движение. Недавно, например, мы делали с ним вместе проект, где арфистом управляет два дирижера — один контролирует время, другой собственно игру — так, что характер музыки определяется тем, что мы видим.

А в UFO есть видеопроекция: тень контрабасиста, которой управляют какие-то невидимые объекты - опять же, см. название. В общем, это снова про диалог между жестом, физическим движением и свойствами звука.

Эммануэль Бернар:
Потом пьеса [турецкой композиторки] Зейнеп Гедизлиоглы. Мы ее играли раньше, это одна из любимых вещей Клеменса. Очень красивая, доступная, прям для этого момента в концерте, чтобы всех собрать. Красочная, никакой электроники, мягкий фортепианный звук - такая передышка, возможность глубоко вздохнуть.

— И в конце кантата Леонида Десятникова «Попытка восхождения». Он ее описывает как медитацию на тему своей «мерцающей идентичности», написал после эмиграции — в общем, прекрасно вписывается в вашу программу.

Клеменс Хунд-Гёшель:
Это мировая премьера и финал вечера — безусловно, одно из ключевых сочинений в программе.

— И программа получилась удивительная — но как бы вы коротко сформулировали, зачем на нее идти? Чем она необычна?

Эммануэль Бернар:
Ну если бы мне нужно было бы объяснить приятелю, я бы сказала: это очень контрастный звуковой опыт. Ты услышишь то, чего точно никогда раньше не слышал. Сочинения очень разные — от тихих редуцированных соло, которые требуют полного внимания, до более экстравертных ансамблевых вещей, в том числе есть вещь с певцом. Разные языки, разные звуковые миры. Есть за что зацепиться воображению.

Клеменс Хунд-Гёшель:
Да, эта программа как бы движется сквозь разные пространства. Какие-то вещи исследуют звуки на грани нойза или фоновых шумов, у других почти оркестровая энергия, почти как в опере. Это очень красочное путешествие. Даже если вы не знаете композиторов, точно найдете что-то для себя. Кстати, композиторы еще и по возрасту очень сильно отличаются — мы специально этого не планировали, но это любопытный аспект тоже.

— Композитор Аарон Копланд когда-то написал знаменитую книжку «What to Listen for in Music», практически «Куда слушать в музыке», такой гид для широкого слушателя — на что обращать внимание, что не пропустить. Вот на что обращать внимание в этой программе, как ее слушать?

Эммануэль Бернар:
Держите в голове свой личный вкус и обращайте внимание на то, как вы реагируете на каждую пьесу, и чем эти реакции отличаются друг от друга. Тут восемь сочинений; вместо они образуют единое целое. Наблюдайте, как они соотносятся друг с другом во времени, сравнимы ли их энергии.

Может, вас полностью захватит какая-то одна вещь — ну и отлично. Но обращайте внимание на контрасты. Вот восемь композиторов. Каждому есть что сказать. Попробуйте войти в каждый их этих звуковых миров по очереди. Может, не все уловите, но это всегда диалог — между вами и композитором.

Клеменс Хунд-Гёшель:
В общем, это в большей степени про открытость сознания, чем про фокусирование на каких-то отдельных структурных вещах.

— Что, если композитор говорит вам: «Моя биография, мое происхождение ничего не значат, пусть музыка сама говорит за себя. Не надо меня экзотизировать, я не экзотическая птица».

Клеменс Хунд-Гёшель:
Ну, и это очень понятно и естественно. Собственно, поэтому и для нас главный принцип - это выбирать пьесы, с которыми мы эмоционально и музыкально можем себя соотнести. А не потому, что композитор из той или иной страны. Нам важно, чтобы у него был свой голос. Некоторые, кстати, специально просят нас не указывать свою национальность и происхождение в программе, и я это прекрасно понимаю. Возьмите, например, Дрора Фейлера. Он родился и вырос в Израиле, но сейчас он гражданин Швеции, и эмигрировал он не просто так. Если в каждой программе ему будут напоминать, откуда он, это полностью заслонит его выбор и то, где он сейчас. Новое сочинение может быть вдохновлено чем угодно, а не только политикой или его бэкграундом.

Нам важно создать пространство, где музыка может существовать сама по себе, без ярлыков. Контекст важен, но он не должен давить на слушателя.

— Ну а вообще важно знать, например, откуда родом композитор? Надо слушателю что-то рассказывать про контекст?

Эммануэль Бернар:
Не уверена. Лучше всего просто слушать и наблюдать за собственными эмоциями. Ну а потом, если зацепит, можно уже копать глубже. Кто это написал? Что мы про него знаем? Это как-то более естественно.

Клеменс Хунд-Гёшель:

Мы точно ничего не поймем в политике другой страны, послушав какую-то пьесу — это так не работает. Но найти свой контакт с тем, что композитор чувствовал или пережил, вполне можно. Может, это с какими-то вашими воспоминаниями срезонирует, или чувствами.

Эммануэль Бернар:

И вот когда вы отдадите себе в этом отчет, заинтересуетесь, станете исследовать, тогда можно и в другой культуре попытаться разобраться, в том, чем мы похожи, а чем нет. Любопытство ведет к контакту, контакт — к пониманию. И, в результате, надеюсь, к более открытому и дружелюбному миру.

Берлинский фотограф Александр Ануфриев специализируется на массовых событиях, где людей объединяет общая сильная эмоция — будь то празднование Нового года или 9 Мая у советского мемориала в Трептов-парке. Конечно, он не мог пропустить мюнхенский Октоберфест — и в этом году впервые оказался на пивном празднике. Мы публикуем его фотографии и путевые заметки.

«Я, наверное, ожидал национального праздника — какой-то настоящей Германии. А увидел парк аттракционов и карнавал. Не хочу сказать, что кожаные штаны и дирндли выглядят дешево или искусственно, но я не почувствовал за ними многовековой традиции. Всё это как костюм Деда Мороза из «Пятерочки». Весело, но ничего сакрального. Просто вокруг ходит много людей с пивными кружками, которым по кайфу во что-то нарядиться.

Я не пил алкоголь и при этом впервые оказался в палатке часов в десять вечера, когда веселье было в самом разгаре. И очень порадовался тому, что сам не пью. Сразу было видно, кому с утра будет совсем плохо — таких людей было немало. Большинство вели себя просто как пьяные люди: сосались, стояли на столах, паясничали и прикалывались друг над другом. Парочки лапали друг друга, не стесняясь. Одним словом, для фотографа — рай. На тебя никто не обращает внимания, а если и обращает то сам лезет сниматься.

Ты внезапно оказываешься среди очень хорошо и очень конвенционально выглядящих людей — разнообразия тут, по сравнению с Берлином, маловато. И вообще такое ощущение, что вокруг одни светлокожие арийцы. В более разнообразном Берлине я чувствую себя уютнее. И, наверное, вне рамок Октоберфеста Мюнхен прекрасен, но пока тут две недели царит пьяное безумие.

Если описать увиденное одним словом — это Алко-Диснейленд. Приезжаешь, тратишь кучу денег на алкоголь и всякие увеселения: американские горки, колесо обозрения, машинки, на которых можно кататься пьяным и врезаться друг в друга, пневматическое ружье, из которого стреляешь по мишеням. В моем представлении об Октоберфесте всего этого не было. Но оказалось, что это большая часть праздника».

— Как вообще может прийти в голову идея открыть каннабис-клуб?

— Смотри, собралось девять человек — экспаты, которые приехали в Германию из разных стран. Болгары, итальянцы, я вот — из Татарстана. Мы — разные люди с разным бэкграундом и официальными профессиями, которые давно были заряжены на то, чтобы вместе что-то сделать. И тут случился этот закон, и мы подумали: вау, открылось окно возможностей, надо попробовать! Нас особенно привлекал социальный элемент — построить комьюнити, делать ивенты. Получился клуб Grüner Bär.

— Подожди, какое комьюнити, если, согласно закону, вам нельзя вместе курить и рекламировать свою деятельность?

— Действительно, все оказалось не так-то просто. Мы открыто и легально существуем, но ощущаем себя все равно на полуподпольном положении. Выращивать каннабис можно только на расстоянии в пару сотен метров от учебных центров, детских садов и детских площадок — попробуй найти такое место в Берлине. Получается, что карта города — это буквально минное поле. В конце концов мы нашли нужное помещение только под Берлином — в Бранденбурге. И то нам запрещено открыто указывать, что мы законно выращиваем там каннабис: все происходит за закрытыми дверями.

Сейчас мы ищем офис под дистрибуционный центр в Берлине, где будем раздавать наш продукт членам клуба. И мало того, что мы не имеем права там потреблять наш собственный легальный продукт вместе с такими же легальными членами клуба. Но и это пространство тоже должно находиться вдали от детских и образовательных учреждений — и там мы тоже не можем светить, чем занимаемся. Придется чуть ли не пускать людей через черный ход.

Но мы не хотим отказываться от социального момента — что-нибудь придумаем. Просто каннабис-клубы — новое явление в немецкой жизни, и мы, как и все, двигаемся в тумане на ощупь, пока не очень понимая, что нам можно, а что нельзя. К тому же в каждом клубе, согласно закону, должен быть офицер по профилактике, который выполняет некую социальную и просветительскую функцию.

— Офицер?

— Ну да, мы так его называем. У нас это я. Я прошла специальное обучение по программе Минздрава. Я — контактное лицо клуба: слежу за тем, чтобы клуб не нарушал требования закона и концепции профилактики, чтобы употребление было более-менее безопасным, провожу образовательные и просветительские форматы. Говорю с членами о том, где найти помощь, если есть проблемы.

— Хорошо. А расскажи все-таки, где вы выращиваете? Ну сколько можешь рассказать.

— Мы сняли и переоборудовали склад площадью 600 квадратных метров. Снаружи он выглядит как обычное здание в промзоне. Закон, как мы уже говорили, требует полной скрытности. Сейчас у нас три комнаты и около 350 кустов. Круглосуточно все снимаем камерами, иногда к нам заезжает полиция — проверить, все ли окей. Но посторонних мы туда водить не можем (такие строгие правила) — даже журналистов.

— Не могу не спросить: сколько вы вложили денег в проект?

— Около 230–250 тысяч евро собственных средств.

— Есть какая-то надежда отбить эти деньги?

— Да, лет за пять, а если повезет — то и раньше. Но напомню, что каннабис-клуб — это не коммерческая история. Мы, конечно, хотим, чтобы он стал нашей основной работой, но серьезным бизнесом он станет, только если в Германии будут политические изменения и откроют кофешопы для туристов. Тогда, конечно, будет другой разговор.

— А сколько стоит членство в вашем клубе?

— Ноль евро. Платишь только за каннабис, который берешь.

— Но есть минимальное количество, которое надо у вас покупать?

— Да! Минимум десять граммов в месяц. Всего есть три пакета подписок — на 10, 20 и 40 граммов в месяц. Минимум 10. Максимум 40.

— А цены?

— Все зависит от сорта. Самый дешевый стоит 7 евро за грамм. Минимальный пакет — 10 граммов, значит, минимум 70 евро в месяц. Но есть популярные испанские сорта, которые доходят до 16 евро за грамм. В будущем хотим собирать обратную связь у членов клуба и голосованием решать, какие сорта оставлять и какие новые выращивать.

— А сколько у вас сейчас членов?

— Около 50.

— А сколько вы имеете право принять?

— Пока 250, в перспективе до 500.

— Не очень понимаю. В Берлине, по слухам, не найти места в каннабис-клубах, везде листы ожидания, а у вас уже скоро первый урожай, и еще дофига мест.

— А откуда нам брать членов, если мы не можем себя рекламировать — только через сарафанное радио? А первый урожай будет только через 2 месяца. Так что еще есть места, да.

— А в чем отличие вашего клуба для экспатов от клубов для местных?

— Блин. У нас все проще и понятнее. Я не знаю ни одного немецкого каннабис-клуба, который хотя бы перевел свою страницу на английский язык! У нас главный язык общения — английский, мы не заставляем заполнять ужасные формуляры на немецком, храним полную конфиденциальность (это важно для тех, у кого на родине каннабис запрещен) и, в отличие от многих других клубов, у нас нет обязательных «дежурств» или участия в комьюнити-работах и мероприятиях. Всё исключительно по желанию — скоро, например, будет этап тримминга урожая и подготовки шишек к сушке. Ищем свободные руки.

Десять лет назад я жил и работал в Петербурге в хорошо зарабатывающем стартапе в сфере мобильной рекламы. И в какой-то момент отдел, который я возглавлял, выделился в отдельный стартап — и его выкупила немецкая компания. Мы всей питерской командой — а это был шестнадцатый год, тогда там еще все было более-менее нормально — переехали в Германию. Удивительно, но никто не отказался. У нас была очень заряженная команда: трудоголики, все на одной волне, очень сработанные. Немцы посмотрели на нас — и попросили меня еще нанять таких же. За год мы выросли по всем показателям в два раза, а после шести вечера на нашем большом техническом этаже оставались только мы — работали до ночи в своей обстановке.

Ретроспективно я понимаю, что не надо было так упарываться — никто бы не пострадал, если бы мы работали поменьше. Когда ты переезжаешь в Германию, у тебя неизбежно происходит хард-стоп: будто тормозишь об стенку и спрашиваешь себя, куда вообще бежишь. Тем более что закончилось с нашим отделом не очень здорово: скоро эту немецкую компанию купили абсолютные хищники, которые вели себя как слон в посудной лавке и за год сломали все, до чего могли дотянуться. Я ушел из компании, а за мной в течение трех-четырех месяцев — весь наш уникальный коллектив.

И тут я решил сделать собственный проект — сервис, который помогал быстро найти няню. На самом деле это была моя личная боль: я никак не мог найти няню для дочки. Но мы быстро поняли, что это никому не нужно, и к тому же на рынке уже есть какие-то игроки. Тогда мы сменили направление и стали работать с компаниями, которые предоставляли сотрудникам различные employment benefits. Мы сделали платформу, где можно было найти няню, получить помощь с бюрократией, оптимизировать налоги и так далее. У нас были довольно крупные клиенты: например, HelloFresh и банк N26. Все шло неплохо, но постепенно мы уперлись в потолок — нужны были инвестиции. И следующие годы у меня ушли на то, чтобы их найти.

Скажем прямо, мне не удалось проникнуть в этот баббл. Через три года я вышел с бёрнаутом и просто продал свой стартап. Оказалось, что если ты хочешь заниматься бизнесом в Германии даже на среднем уровне, то тебе нужна приставка «фон» или диплом бизнес-школы WHU — немецкого «Стенфорда», в которой учатся дети немецких олигархов. Раньше я думал, что Берлин — свободный и демократичный, оказалось, что и это тоже закрытый клуб, просто мы об этом не знаем. Я вспомнил, как мне в начале пути говорили: «Чувак, не лезь туда, ничего не получится». Я, конечно, не поверил. А сейчас сам грустно смотрю на молодых и дерзких, кто делает первые шаги — безумие и отвага. Может, я в чем-то был недостаточно хорош, но я реально два с половиной года стучался во все двери.

Когда этот проект закончился, ко мне пришли ребята из крупной российской IT-компании, которые хотели запустить финтех в Европе. Фишка была в том, чтобы не только платить, но и принимать оплату с помощью телефона, задействуя NFC-чип. Мы были первыми в Европе, кто работал таким образом с малым бизнесом: у нас были тысячи клиентов в Германии и Испании — от парикмахеров до дёнарских. И вдруг началась война. А у нас российская компания, и мы работаем на инфраструктуре европейского банковского сервиса. В один момент все рухнуло. Мы попытались выкупить бизнес — не получилось, и мне снова пришлось уходить. Получается, набил очередные шишки.

Сейчас я занимаюсь в проекте в области блокчейна и консультирую ребят, которые открывают бизнес в Европе. Несмотря на то что я обжегся, у меня нет обид на Германию — все было классно и в итоге привело меня к тому, кем я стал. Но советую дважды подумать, прежде чем открывать компанию именно в Германии, ведь есть куча альтернатив, где бизнес легко открыть, закрыть и вести удаленно. Есть Эстония с электронным резидентством, есть идеальная для финтеха Литва, где бухгалтерский учет стоит 50 евро в месяц, а аудит — 200 евро в год. Или Мальта с налогом на прибыль в ноль процентов.

В Германии предполагается, что ты открываешь бизнес — и закрываешь его только когда умрешь. Но мир давно другой. Особенно если не знаешь, выстрелит проект или нет. Цена ошибки здесь слишком высока, и прыжок веры — когда ты зажмурившись летишь, надеясь на удачу — может дорого обойтись. Я уже три года закрываю свою холдинговую компанию — и до сих пор не получается: мне насчитали дикое количество налогов, и реально тяжело выбраться из этой ситуации. Неудивительно, что у меня в Берлине появилась жесткая аллергия, которой никогда не было в Питере. Короче, мы серьезно думаем об отъезде — не сжигая мостов, с желанием устроить детей в немецкую школу в новой стране, но уже начали подбирать варианты.

Монолог записал Дима Вачедин. В рамках рекламной интеграции с компанией Qdrant.

Я еще подростком вместе с семьей перебрался в Германию и после школы пошел учиться на факультет информатики в Университет Карлсруэ. Увлечение компьютерами началось как обычное хобби и желание создавать комьюнити с другими людьми: отец собрал первый компьютер, я начал играть в игры, понемножку программировать. Потом, уже в университете, пошли первые самостоятельные проекты. Например, я помогал разрабатывать одно из самых больших русскоязычных сообществ в Германии — okean.de, которое было очень известно в нулевых, да и до сих пор удивительным образом еще держится на плаву.

Это было время прообразов соцсетей: мир еще не был поделен между глобальными концернами. После университета я оказался в StudiVZ — тогда это был один из самых успешных стартапов в Германии. По сути, ребята с помощью украинских программистов скопировали Facebook, и на тот момент в Германии у них было в три раза больше пользователей, чем у американцев. В итоге Facebook сначала пытался купить StudiVZ за большие деньги, а когда сделка сорвалась, подал в суд за кражу интеллектуальной собственности. Пока шло долгое разбирательство, компания Цукерберга вырвалась вперед и в итоге уничтожила StudiVZ.

Для меня такой старт карьеры оказался настоящей удачей: я научился делать продукты для миллионов пользователей, разбираться с базами данных и понял, что этот мир устроен довольно жестко. Потом я где-то работал в найме, а параллельно запускал собственные проекты — то с братом, то с друзьями, их было бесконечное количество. Некоторые выстреливали, я их продавал — не за миллионы, а за гораздо меньшие суммы. Перед пандемией я оказался в HR-стартапе, занимавшемся автоматизированным рекрутингом. И в какой-то судьбоносный момент к нам в компанию пришел (фактически я его и нанял) Андрей из Москвы, работавший до этого в Тинькофф-банке.

Андрей и рассказал мне про векторный поиск, которым наша компания сейчас занимается. Лет пять назад я вообще не понимал, о чем речь — да и почти никто не понимал. Но, главное, он в свободное время (которого в пандемию было довольно много) начал пилить свой проект. И примерно через год говорит: «Я закончил». Окей, я открыл LinkedIn и написал сотне человек, которым, как мне казалось, это могло быть интересно. Запостил на Reddit. Выложил на Hacker News. И мне сразу начали писать сначала инженеры, а потом инвесторы. Было очевидно, что это стоящая штука. Я пошел к своим шефам и сказал: «Знаете, я, наверное, уйду — и заберу с собой Андрея». На что мне ответили, что им кажется, что наш проект принадлежит компании, так как был сделан с использованием ее ресурсов. Так мы — с сырым продуктом и без юрлица — оказались втянуты в юридические разбирательства.

К счастью, нам повезло с адвокатами, которые заключили с нами сделку: если проигрываем, ничего не платим, если выигрываем — платим двойную ставку. В итоге мы договорились с бывшей компанией, отдали им немалую долю и заключили мировую. У нас был продукт, который уже точно принадлежал нам, и мы отправились на поиски инвесторов.

До появления ChatGPT это было довольно утомительно: я мог десять минут что-то объяснять, а мне отвечали: «Извините, ничего не понял». Все изменилось ровно через год. В какой-то момент я открываю телефон — а там сотни сообщений. Теперь сами инвесторы готовили длинные питчи, почему именно их деньги нам следует взять. Важно было не поддаться горячке, сохранить ясную голову и не перегибать палку. Да, мы подняли раунд, а наши американские конкуренты чуть позже в десять раз больше. Но зато у них уже прошло два раунда сокращений. А мы стараемся развиваться стабильнее — иногда получается.

Мы основали компанию в Германии, просто потому что делали всё в условиях стресса и неопределенности — по месту жительства. Но мой опыт за эти годы я бы суммировал так: German founders, don’t be German founders. Короче, я никому не советую начинать бизнес в Германии. Это слишком сложно: куча бюрократии и волокиты. За время нашего существования мы только нотариусам заплатили, наверное, двести тысяч евро — просто за то, что они читали контракты с инвесторами, потому что без этого тут никуда. Физически ты можешь находиться где угодно, и Берлин — офигенный город, но компанию лучше регистрировать там, где проще и ближе к клиентам.

В следующем году у нас должен быть новый раунд. И снова начнется канитель из-за немецкой прописки: я приду к инвесторам, они скажут — «упаси боже вкладываться в GmbH». Но кто-то, надеюсь, согласится. А потом придется сидеть у нотариусов по десять часов и слушать, как они готовят стопку бумаг толщиной с локоть. Но такова судьба немецкого стартапера: назвался груздем — полезай в кузов.

Монолог записал Дима Вачедин. В рамках рекламной интеграции с компанией Qdrant.

Я приехала в Берлин 12 лет назад из Санкт-Петербурга — поступила тут в магистратуру на инновационный менеджмент и предпринимательство, потому что думала, что предпринимательству могут научить в университете. Оказалось, что это не так, зато сложился нетворкинг, который позволил мне потом еще лет пять работать во всяких инновационных лабораториях и акселераторах. Оказалось, что я очень рано вижу всякие тренды, но предпочитаю самые сложные технологии и очень нишевые юзкейсы. Думаю, это потому, что мне в детстве много говорили, что мне надо быть самой умной. То есть меня интересовало самое хардкорное предпринимательство с долгими циклами разработки, на которое нужно искать много денег.

Я работала в околостартаперских кругах, смотрела на то, как не самым эффективным образом тратят гранты на поддержку — либо дают тем, у кого есть классные технологии, но которые не могут их коммерчески раскрутить, либо коммерческим проектам без классных технологий — и решила нырнуть в эту реку сама.

Четыре года назад мы запустили проект Agrivero в очень нишевой сфере. Мы разрабатываем оборудование для анализа качества зеленого (то есть необжаренного) кофе. Пока кофе не пожарят, что обычно делается сразу перед подачей в кафе, им торгуют на рынке как семечками. И обычно качество кофе оценивают такие специалисты-нюхачи с большими носами: они по запаху зерен могут определить страну — но для этого надо нюхать лет двадцать. А в нашем приборе это делает искусственный интеллект. И, конечно, когда мы четыре года назад только появились, то мы везде вызывали скандал — мол, мы хотим заменить каких-нибудь Педро, которые 30 лет этим занимаются, на бездушную машину. Первые два года нам все говорили: идите со своим приборчиком, мы никогда в него не поверим. Потом появился Chat GPT, и все как будто прозрели: «а ну-ка покажите вашу штучку». То есть наши клиенты сами себя образовали.

Технология, по которой мы определяем качество кофе, по сути та же, что используется для обучения беспилотных автомобилей. Зерна бегают под камерой, а модель распознает их размер, объем и дефекты, сравнивая с теми зернами, которые она уже видела. То есть мы опускаем зерна в прибор, а внутри есть механизм, который их сепарирует — мы должны отделить зерна друг от друга и определенным образом подвести под камеру. Пока мы оцениваем качество зерен только визуально, но это вопрос времени, когда мы научимся определять их вкус, так что держись, Педро. Эту часть мы тоже когда-нибудь закроем.

Это очень дорогая технология, и, честно говоря, безумием было финансировать создание этого прибора самим — но нам пришлось. И, кажется, если бы у меня была более правильная и менее русская фамилия, то мне было бы в этой стране легче найти инвестиции — то есть мне много лет просто не удавалось достучаться до этой старой индустриальной элиты, которая занимается в Германии кофе-бизнесом. И которая долгое время и слышать о нас ничего не хотела.

При этом мы очень завязаны на Германию, потому что Германия — мировой центр кофе. Хоть кофе тут и не растет, но Германия — чуть ли не главный в мире экспортер кофе, обжарочные заводы на севере страны рядом с портами тут работают круглосуточно. То есть если где-то и строить такой приборчик, то только здесь. И я, чтобы меня признали в этом бизнесе, даже прошла квалификацию на кофейного сомелье и стала в этом всем разбираться.

Помню, когда у меня на курсах открылись вкусовые сосочки, и я впервые почувствовала настоящий вкус кофе — фантастика. На самом деле ощущение вкуса — это, во-первых, количество памяти в твоей голове. Сколько вкусов ты помнишь. А, во-вторых, это про осознанность. Что происходит в тот момент, когда ты берешь глоток в рот — какие ощущения? Вельветовый, сливочный вкус? Тяжелое или легкое тело? С осознанностью ты можешь это отследить и записать. У меня был период, когда я очень осознанно пила кофе и выбирала хорошие зерна. Но сейчас у меня много стресса, осознанность понизилась, и я пью фиг знает какой кофе.

Осознанность у меня понизилась, потому что наша компания переживает экзистенциальный кризис. Прямо скажем, у нас уже есть план выезда из Германии, потому что терпеть это все почти невозможно. Мы получаем грант, но стоимость денег тут такая высокая, что, кажется, лучше и не брать. Ты платишь консультантам, ты платишь своим временем, ты собираешь странные бумажки — куча бюрократии. Мой друг говорит, что на обслуживание гранта управляющий директор (ну или главный менеджер) должен тратить месяц в году своего личного рабочего времени — и аутсорсить это достаточно сложно. У меня был маленький грант (на 50 тысяч) от берлинского банка по развитию. Я потратила 28 тысяч, а потом не ответила на требование предоставить странный отчет, который даже не был проговорен в условиях. В итоге они потребовали от меня 28 тысяч назад — и начали считать проценты со дня, когда отправили мне письмо.

Страшно влезать в какие-то деньги, потому что не можешь оценить связанные риски. Конечно, многие как-то выкручиваются, но цена вопроса — седые волосы.

Монолог записал Дима Вачедин. В рамках рекламной интеграции с компанией Qdrant.

В 2012 году я уехал из Москвы в Бразилию, работал там программистом. Потом, лет десять назад, перебрался в Берлин. У меня тогда были только телефоны на «андроиде», и, помню, для меня стало большим шоком, когда Google перестал разрешать хранить свои фотографии на Google Photos бесплатно. То есть позволял это делать только владельцам Pixel, а у меня был другой телефон.

Тогда я и решил придумать продукт — «железку», какой-то девайс, на котором можно будет хранить свои фотографии и другие личные данные. И придумать сеть, которая подключит тебя к этому девайсу из любой точки мира — причем не через каких-то VPN-провайдеров, а напрямую, чтобы трафик шел именно туда с кодировкой peer-to-peer encryption. В общем, защищенное хранилище и защищенную возможность всегда им пользоваться. Да еще настолько простое, чтобы врубилась даже моя мама.

В 2020 году я сделал прототип этой железки — он даже где-то завирусился в интернете: какой-то YouTube-канал снял видео про прибор, да так, что оно собрало 700 тысяч просмотров. Но пришла пандемия, производство упало, и я не такой уж опытный дизайнер электроники, я программист, поэтому решил сосредоточиться на софте. И убедил присоединиться ко мне моего друга-программиста, с которым работал в Бразилии, — он стал моим кофаундером. Сделали прототип, я написал об этом пост на Reddit — никакого интереса ни у кого. Ладно, написал еще один пост. Тоже никому не интересно. И только на третий раз я, видимо, попал в какой-то благоприятный промежуток: нас заметили, о нас написали, и мы начали раскручиваться.

Сейчас мы в итоге делаем корпоративный VPN — но не тот, который используется для обхода блокировок (это на самом деле его побочная функция). Мы создаем виртуальные частные сети, которые позволяют соединить несколько компьютерных сетей в одну — как будто они физически находятся в одном месте. NetBird — это такая прослойка поверх интернета, которая делает тебе приватный интернет.

И дальше началось интересное. Мы придумали и зарегистрировали компанию в Германии, просто потому что жили здесь, но в итоге застряли и не можем никуда отсюда деться. Потому что в Германии действует правило exit tax: если ты прожил 7 лет в стране, то не можешь просто бесплатно вывезти куда-то свой бизнес, надо отдать государству до 30 процентов его стоимости.

Уехать имело бы смысл, потому что наш бизнес по своей структуре не очень типичен для Германии. В Европе инвесторы более прагматичные, они нацелены на быструю прибыль. А у нас опенсорсный проект, у которого много бесплатных планов: люди сначала должны к нему привыкнуть, а потом только набирается критическая масса пользователей, и появляются деньги. Не сразу идет кэш. Есть вероятность, что в Кремниевой долине все было бы проще с инвестициями. Но мы в Германии как в заложниках.

Когда мы делали компанию, это все не казалось особенно важным. Мы хотели сфокусироваться на продукте и не заморачиваться. Но получилось, что регистрация именно в Германии стала блокирующим моментом, который определил судьбу компании на годы вперед. Никуда не деться.

Берлин — хороший город. В принципе, он удобный. Тут все работает: если сел в трамвай, то доедешь. Законы работают — хотя и дебильные, но если создашь компанию, можешь быть уверен, что у тебя ее не отнимут. Рынок развитый. Не могу сказать, что мне Берлин противен. Убивает меня тут только погода. С этим совсем плохо.

В клубы я не хожу, к еде равнодушен: возьму дёнар за углом — и достаточно. Но вот что интересно: в Бразилии я уже через два года свободно говорил по-португальски. Не ходил ни в какую школу — просто слушал и общался. И думал, что здесь будет то же самое. В итоге я в Германии уже десять лет — но по-немецки так и не заговорил. Короче, это явно не Рио-де-Жанейро.

Монолог записал Дима Вачедин. В рамках рекламной интеграции с компанией Qdrant.

Я приехал в Берлин восемь лет назад как поздний переселенец. Это был 2017 год. В Беларуси я занимался бизнесом, и у меня там все прекрасно шло — мы занимались оптовой торговлей стройматериалами, работали с Китаем. Так что партнеры здорово удивились, когда я уехал. Но мне казалось это правильным решением.

В Берлине я понял, что у мигранта здесь два пути: пойти работать в найм айтишником (а это не моя история) либо придумывать что-то свое. Мне сразу не понравилось работать в найме, так что я начал запускать собственные проекты — продавал товары из Восточной Европы, льняные пледы, детскую обувь. Ничего не взлетало. До нынешнего у меня было пять неудачных проектов: открываешь, через год видишь, что не идет — закрываешь.

А потом мы собрались и сделали небольшой клининговый бизнес: придумали платформу, где собрали заказчиков и исполнителей — такой Uber для заказа уборки. И это неожиданно неплохо пошло, причем лучше всего в одной конкретной категории — для немецкоязычных жителей Берлина старше 60 лет. Мы заметили, что это стабильная и некапризная аудитория, она растет, город взрослеет, и таких людей становится все больше. Тогда мы поняли, что нужно на ней сконцентрироваться. Так что нынешний мой проект — это платформа помощи по дому для немцев старше 60 Right Hands.

Главное было понять, что нужно клиентам. Я очень много с ними общался и наконец понял: им важно, чтобы каждые две недели вовремя приходила одна и та же «Оксана» и выполняла одну и ту же задачу по дому. Постоянство и стабильность. Даже деньги оказались не так важны: мы работаем только «в белую», и у нас довольно высокая цена — 24–25 евро в час. Но клиенты готовы платить такую цену за понятную и надежную услугу.

Клиенты в основном даже не знают, что мы — высокотехнологичная компания, созданная русскоязычными программистами, что у нас под капотом интересные решения, а у «Оксаны» приложение на телефоне, которое ей составляет график работ. Для них мы — обычное немецкое GmbH. Чтобы было еще удобнее, мы зарегистрировали немецкую торговую марку FürSieDa и будем использовать ее в рекламе. Сейчас у меня работают 6 человек в офисе и 30 в клининге — в основном женщины из разных постсоветских стран. Понемногу мы растем.

Заниматься своим делом в Германии очень сложно. Это абсолютно нелогичный выбор, который мало кому подходит. Это просто тип личности. Стартаперы — это сумасшедшие ребята. У них жмет, у них горит, они выбирают путь, где сложно и ни хрена не стабильно. Есть статистика: выживают только 10 процентов стартапов. Но это не значит, что выживают только 10 процентов стартаперов — это значит, что нужно попытаться десять раз, чтобы получилось. Я пытаюсь, потому что мне интересно. Это все совсем не ради денег. В Беларуси я очень хорошо зарабатывал — у меня был большой дом, большая черная машина. Я переехал, и чтобы достичь примерно такого же дохода, мне понадобилось 8 лет непрерывных попыток. Но я уже изменился — не нужно ни машины, ни дома. Живу в скромной квартире в Пренцлауэр-Берге, много занимаюсь спортом, дети учатся в обычной школе.

Первые года три меня бесило, что в этом городе никому ничего не надо. Помню, приставал к отцам на детской площадке: ребята, вы не думаете что-то изменить в своей жизни? Вы тут живете на зарплату в 2,5 тысячи. А они отвечали: да мы кайфуем на свои 2,5 тысячи. На квартиру хватает, раз в год ездим на море. Я говорил, что это скукотища. А они отвечали: не суетись, не кипишуй, не мути воду. Тут все работает так, на таких скоростях. Постепенно и сам к этому привык. Ну не создана Германия для стартапов — и что тут поделаешь? Основная характеристика стартапа — это скорость и гибкость. А здесь тебя тормозят на любом этапе — не законы, так менталитет. Мне понадобилось много лет, чтобы понять, как оно здесь устроено. Но ведь это не ради денег — деньги я бы пошел зарабатывать в другое место. Ты просто иначе не можешь.

При всем этом я кайфую от Берлина. Летом это вообще лучший город на земле. Тут есть все: любой спорт, семейные развлечения, личные. Приехали друзья — пошел с ними в «Бергхайн». Зимой сложно, но если на пару недель спасаться на Канарах, то терпимо. По внешним признакам я и сам стал папашей с детской площадки. Но мне все равно до сих пор хочется большего.

Монолог записал Дима Вачедин. В рамках рекламной интеграции с компанией Qdrant.

— Скажи, с чего начался для тебя берлинский дизайн? С дёнара и стула, который ты притащила с улицы?

— Нет, стул с улицы — это не начало пути, а то, к чему ты приходишь в результате. Начала я с того, что очень самоуверенно пришла на этот рынок, думая, что я всё прекрасно могу и умею — с моим-то петербургским опытом. Когда мне впервые доверили оформить берлинскую квартиру, я сделала всё, как меня учили: альбом с чертежами, узлы, разборки, дикое количество розеток. Я же не знала, что сделать одну розетку стоит тут примерно 500 евро. И немецкие строители посмотрели на эти планы и сделали всё по-своему — то есть они уловили основную мысль, но сделали так, как тут было принято и возможно. Это был реально холодный душ.

И ладно строители, но и заказчики тоже хороши — я сделала им полную визуализацию и думала, что мы сейчас купим всё по списку. Но оказалось, что у них в подвале лежит письменный стол, который они обязательно хотят иметь в своей квартире, и вчера они подобрали еще какую-то мебель на помойке, и всё это надо интегрировать. И это нормально и по-человечески: люди в итоге супер счастливы, но в инстаграм тебе загрузить особо нечего — это, извините, не portfolio-oriented-контент.

— Ага, то есть ты думала, что будешь творить с чистого листа, но Берлин быстро вернул тебя к реальности?

— Давай опишу типичный берлинский сценарий. Люди снимают квартиру уже 20 лет, у них офигительный старый контракт, они платят за нее копейки и даже в страшном сне не планируют съезжать. А тут родился второй ребенок, и дети не хотят жить в одной комнате — надо их как-то расселить. Но как это сделать непонятно: это съемная квартира, ее не перестроишь. В итоге ты отдаешь второму ребенку родительскую спальню, а родителей переселяешь в гостиную, огораживая им там какое-то личное пространство. Много труда, и в итоге все счастливы. Но дизайнерскую премию ты за это решение не получишь, и интерьерного фотографа не позовешь.

— Ладно. А что с новенькими, свежекупленными квартирами?

— Квартиры в новых домах уже выглядят более-менее: у тебя, как правило, пол цвета дуб, белые стены, серая плитка в ванной, нормальная сантехника Villeroy Bosch или Grohe. Часто единственное, что нужно, — это продумать места хранения и спрятать весь трэшак. Если всё разумно хранится, никакого дизайна не нужно — будет красиво. И вот в немецких квартирах с этим большие сложности, потому что тут нет гардеробных. И если в старых домах можно что-то придумать и как-то выкроить для них место, то в новых часто невозможно ничего добавить. Квартира большая — а места для хранения нет. Недавно я работала с офигенными ребятами. Парень-айтишник посчитал в кубометрах, сколько ему нужно для хранения вещей — как математик прикинул всё до сантиметра. Но так это, к сожалению, не работает. Проработав семь лет в Берлине, я выяснила, что первая проблема, которую я решаю, прежде чем перейти к красоте, — это где мы будем хранить вещи.

— Подойдем к берлинскому дизайну с другого конца. Ты заходишь в старую квартиру: там полная разруха, деревянные рамы, грязные стекла, обои отклеиваются, покрашенные деревянные скрипучие полы, как у моей бабушки в деревне в девяностые — при этом всё выглядит пипец как стильно. Почему?

— Это выглядит хорошо, потому что эти «альтбау» строили реально гении. Это были офигенные архитекторы. Эти квартиры просто не могут выглядеть плохо. Если это грамотно спроектировано, это не может быть некрасиво. Пропорции — высота потолков, размер окон, толщина рамы к толщине стекла — всё это безупречно.

— И узкие длинные ванные с форточкой, которая открывается каким-то рычагом?

— Это тоже красиво. Но все-таки если есть возможность снести перегородку и сделать большую ванную — мы это сделаем. Я преклоняюсь перед этим, но сохранить оригинальную планировку не всегда получается и не всегда нужно. Но сохранить хочется по максимуму: это всё делали не дураки. Не только «альтбау», дома шестидесятых тоже хорошо построены.

— Подытожим. Я спрашиваю: что такое берлинский дизайн? А ты мне говоришь — это прагматизм в квадрате. Всё уже изначально неплохо построено, и менять сложно и дорого — надо подстраиваться.

— А еще есть такое берлинское понятие, как Milieuschutz, когда ты делаешь ремонт в своей квартире, а соседям кажется, что получилось слишком «лакшери». И они могут заставить тебя заплатить штраф, сбить плитку и вернуть обратно, как было. Тут всё на самом деле относительно — что значит «слишком лакшери»? Кухня из IKEA — это роскошь или еще нет? Ведь она тоже совсем недешевая. Но есть такой фактор, и его надо учитывать, особенно если ты покупаешь квартиру в каком-нибудь Фридрихсхайне, где в любом окне висит плакат «Ешь богатых». То есть не надо сильно выпендриваться — наживешь проблем. Можно «проскочить» без сложностей, а можно вляпаться на пустом месте.

— Скажи простой волшебный способ, как заставить свою берлинскую квартиру выглядеть лучше.

— Разобраться с хранением. Если ваша берлинская квартира выглядит не так, как хотелось бы, это связано с тем, что вещам негде лежать. И человек сразу начинает думать, что это он виноват, или вещей слишком много, или у него нет силы воли убираться. Это не так. Просто берлинские квартиры не созданы для хранения вещей. Нужны легальные места для бардака. Пусть всё валяется — но валяется в специально отведенных местах.

И еще — не нужно так сильно бояться красить стены. Понятно, что их потом придется возвращать в прежний вид, но на самом деле это вопрос тысячи евро. Я не говорю, что нужно красить все стены, но вот спальню можно выкрасить в темный цвет, и сделать это можно самому. Мебель потом может быть какой угодно — выглядеть уже будет норм.

— Давай несколько коротких вопросов-ответов. Стоит ли гоняться за антикварной мебелью на барахолках в условном Далеме?

— Если тебе это приносит фан — да. Азарт — как за грибами ходить. Но если ты это никогда не делал, то проще заехать в IKEA, купить там стол, собрать его и забыть про это всё. Немцы ненавидят IKEA, потому что они все в ней выросли. Но мы выросли в других условиях, и для нас это — милый скандинавский дизайн.

— Как ты относишься к вещам Zum Verschenken на улицах? Стоит ли копаться?

— Можно. Я бы смотрела в сторону стульев, предметов декора типа ваз или посуды. Но я бы не стала брать предметы для хранения — это неудобно и неэффективно. А вот мелкие предметы, арт-объекты — супер.

— Шторы — это норм или стрём?

— Это огромный спор. Немцы ненавидят шторы, то есть считают их огромным стрёмом. Есть много дизайнеров, которые придерживаются того же мнения. Но мне кажется, что они (это видно и по тому месту, где мы сейчас сидим) дают ощущение дома и уюта. Только не надо тюля. Многие клиенты говорят, что им хотелось бы повесить тюль, чтобы создать себе немного приватности — ведь соседи смотрят. От этой привычки я бы избавилась, потому что на самом деле никто не смотрит, а тюль выглядит так себе.

Если решитесь на шторы, то они должны быть плотные, и их нужно покупать в три раза больше, чем нужно. Можно прямо в IKEA, там есть тип штор, которые стоят 50 евро, но выглядят идеально и работают для всех интерьеров. Просто их нужно покупать не две штуки, а, допустим, восемь. Повесите — обалдеете.

— Где купить классный диван?

— Если мы говорим про берлинские крупные сетевые магазины, то любой взятый там дешевый диван будет означать, что у него ужасный текстиль. Он может быть очень удобным, но любая капля будет оставлять на нем какой-нибудь отвратительный след. Поэтому, к сожалению, IKEA и Höffner сразу отпадают. В нашей студии formatt продаются диваны в районе 2 тысяч евро, я бы сказала, что они офигенные, и лет 5–7 будут выглядеть как новые.

— Что, если тебе досталась квартира, которая отапливается печкой?

— Ой, это не очень хорошо, если оценивать с точки зрения комфорта современного человека. То есть выглядит классно, офигительный экспириенс, но, к сожалению, не рассчитано на ту жизнь, которую мы ведем сейчас.

— Последний вопрос. Если тебя телепортировать в рандомную квартиру на планете Земля, то как ты поймешь, что находишься в Берлине? Что ты увидишь?

— Велик. Ящики с бутылками или пакеты с бутылками, чтобы их сдать. Скрипучие половые доски, о которых ты говорил. Узкую ванную, маленькую кухню с крошечным столиком. Очень много зелени, которая как-то выживает у всех людей (кроме, видимо, меня). Белые стены. Сто процентов будет какой-то арт, который где-то достали. Миллион пар детской обуви, которая лежит годами.

— И что ты чувствуешь?

— Чувствую, что люблю это всё. И ни на что бы это не променяла.

Интервью взято в рамках рекламного сотрудничества с берлинской студией formatt.

Нью-Йорк всегда казался одной из таких опций. Это эмигрантский биг-босс: «Смогу там — смогу везде». Там возможности, события, энергия, мировой центр культур и наций, где тебя по умолчанию принимают таким, какой ты есть. Это вам не выращивать морковку в кляйнгартене в центре города.

Если вы когда-то думали так же, или даже размышляете о переезде в Нью-Йорк из Берлина — отбросьте эти мысли немедленно. Нью-Йорк — это ад на земле и ловушка для мечтателей, которые застревают там на годы.

Хотя границу мы прошли без допросов (Spiegel еще весной советовал немецким путешественникам почистить и зашифровать гаджеты), а Бруклин радовал плакатами Deport Trump, ЛГБТ-флагами и символикой BLM на церквях, в целом от города остались тяжелые, даже удушающие впечатления:

• Нью-Йорк — это концентрированный стресс. Тут нет ни одного уголка, где можно расслабиться. Он круглосуточно орет, сигналит, гудит. Даже если спрятался в парке — над тобой обязательно пролетят вертолеты. Кондиционеры выдувают мозги повсюду. Если ты человек с ограниченными возможностями, городу наплевать: лифтов в метро почти нет. Не зря на Манхэттене почти не видно стариков и детей — слабым тут не место. А люди, вопреки стереотипам, угрюмые.

• Здесь нет природы. Город залит бетоном, а редкие парки лишь имитируют ее. За настоящей природой нужно ехать минимум час и еще платить за въезд в нацпарки — что, простите?

• Эмигранты со средним достатком и без old money здесь не живут, а выживают: аренда обычной квартиры обходится в 3–4 тысячи долларов, взрослые люди живут в WG (коммуналках), медицинская страховка — роскошь, продукты в 2–3 раза дороже, чем в Германии, отпуск — всего 2 недели в году.

Берлин выигрывает по всем параметрам. Мы живем в прекрасном городе и этого не ценим. Подорожавший Берлин вовсе не так уж и дорог, он утопает в парках и деревьях, дышать можно без кондиционеров. Вокруг — заповедники с озерами. Общественный транспорт (который все ругают) почти идеален: доехать можно куда угодно. Если что-то болит — любой может пойти к врачу и получить достойное лечение. Да что там говорить, люди отдыхают по 6 недель в году — втрое больше, чем в США!

В Берлине не правит «успешный успех», не обязательно упахиваться: достойную жизнь можно построить и на средней зарплате. А случись что — социальное государство подставит плечо.

Мой друг возражает: «Зато в США есть бешеная конкуренция, которая двигает экономику вперед. А у нас тут люди не перенапрягаются, многие работают неполный день».

И знаете что? Das ist gut so. Повод порадоваться — нет?

Именно поэтому я все чаще слышу истории американцев, которые переехали в Германию с сознательной потерей в доходе. Им важнее не сгореть от стресса. Мой друг после 13 лет в Нью-Йорке тоже мечтает уехать в Европу.

После двух недель в Нью-Йорке мы вернулись домой в Берлин. Выдохнули. И — начали отдыхать. Как же хорошо дома.

На вокзале в Шарлоттенбурге находится магазин Rossiya — товары из Восточной Европы и небольшая закусочная с шашлыком. Цены высокие, ассортимент так себе, супы и пирожки никуда не годятся, зато работает круглосуточно. Rossiya означает «Россия» — для тех, кто все равно не понимает, буквы в этом слове раскрашены в триколор.

Весной 2022 года, когда Россия напала на Украину, никто больше не хотел ассоциироваться ни с чем российским. Мой любимый кефир убрал с этикетки славянские купола церквей и стал позиционировать себя как напиток кавказских гор. Один мой друг, который родился в Москве, научил меня в ответ на вопрос, где я родился, говорить, что я приехал из Казахстана. Я пару раз пробовал так делать, но так мучительно краснел, что, естественно, палился. Нервы мои были так расшатаны, что в ответ на вопрос «где ты родился» я мог начать плакать.

Однако магазин Rossiya не пошел по пути кефира и моего друга из Москвы — не менял название, не убирал триколор. Шли месяцы. В Берлин приезжали беженцы из Украины — сразу после пережитых бомбежек они наталкивались на магазин с таким названием и в бешенстве пытались разобраться с владельцами и продавцами. Однако Rossiya была непреклонна. Триколор, не очень свежие продукты, открыто по воскресеньям. Я живу неподалеку и иногда заезжал за сметаной или пельменями, когда выходные наступали слишком внезапно. Там всегда было много народу.

Сначала существование магазина Rossiya меня раздражало. Позднее я присмотрелся и понял, что с ним не все так просто. В магазине Rossiya продают не только флажки с российским гербом, но и кепки I love Ukraine. Там же продаются украинские продукты. Если бы его владельцы были фанатами Путина, это было бы невозможно. Я понял, что Rossiya из названия этого магазина — не та Россия, которая бомбит Украину. Это какая-то воображаемая страна, которой не существует на самом деле. Это фантазия о нормальной стране, какой могла бы быть моя родина. Небесная Россия с плохой колбасой, но без войны. Короче, я коренным образом поменял свое мнение об этом магазине.

Rossiya в Шарлоттенбурге — единственная Россия, куда я могу попасть начиная с февраля 2022 года. Я работал в медиа Meduza, которое было признано российскими властями нежелательной организацией — на ее руководителей теперь заведены уголовные дела. Может быть, я смогу благополучно съездить в мой родной Санкт-Петербург и вернуться в Берлин, может быть, меня посадят на восемь лет за «Медузу» или за те слова, которые я писал или говорил в первые месяцы войны. Это неизвестно, проверять не хочется. Каждый сейчас сам оценивает свои риски, россияне разделились на две группы — одни тихо ездят в Россию через Калининград или Эстонию, другим, может быть, придется подождать несколько десятилетий. Эмигранты, которые покинули Россию в 1917 году, смогли безопасно съездить в свою страну в шестидесятые годы — в качестве западных туристов (Набоков отказался от этой опции). Сколько сейчас нам предстоит ждать — никто не знает.

Когда-то мы, оппозиционно настроенные россияне на Западе, ждали — украинского наступления, развала российской экономики, конца войны, смерти Путина. Сейчас мы уже ничего не ждем, потому что понимаем, что в этом ожидании может пройти вся наша жизнь, а нам тоже хочется испытать еще чего-нибудь, кроме смерти и горя. Никакого смысла в том, что каждый день умирает тысяча человек, нет. Держать все эти смерти в своей голове невозможно — ты просто вытесняешь эту информацию. Я уже года два не слышал, чтобы кто-то в реальной жизни обсуждал ход боевых действий. Страна, в которой я вырос, каждый день продвигается вперед, уничтожая очередной поселок в очередном украинском регионе. У этого нет ни конца, ни края. Но сейчас, если меня спрашивают, откуда я, я говорю, что родился в России, в Санкт-Петербурге. Спокойно предъявляю свой красный паспорт с орлом, если просят мой документ. Я ничего при этом не чувствую.

В первый год войны россияне говорили: украинцам — тяжелее. Сейчас так говорить перестали. Каким-то украинцам тяжелее, каким-то легче — в любом случае каждый сам за себя. В квартиры моих украинских друзей порой в шесть утра звонят бледные парни — те, кто переплыл реку или несколько дней ходил по горам, чтобы перейти границу со страной Евросоюза и избежать отправки на войну (мужчин из Украины официально не выпускают). Они регистрируются в Берлине, получают бюргергельд, я не знаю, что они чувствуют, но их инстаграм через полгода похож на инстаграм обычных молодых людей, которые живут в Берлине: пикники, тусовки, рейвы. Они учат немецкий, потому что немецкое государство им за это платит, и, думаю, что они не вернутся домой, когда закончится война. Если мы встречаемся, мы не говорим о войне — естественно. Мы говорим о том, что джобцентры начали реально давить на украинцев, выгоняя их на работу: когда-то понимающие чиновницы на четвертый год войны превращаются в разъяренных тигриц. Хватит учить немецкий — иди работать. С украинцами мы говорим на русском языке.

Белорусский писатель Саша Филипенко, который живет в Европе, написал книгу о российском обществе во время войны под названием «Слон». Метафора понятна — война в России — это тот самый «слон» в комнате, о котором не говорят, все пытаются делать вид, что его не существует, хотя игнорировать его все сложнее. Мы же, в эмиграции, — свободные люди, спокойно можем обсуждать слонов. Книги пишутся долго, и пока Филипенко ее писал, все изменилось — теперь мы тоже не говорим о слоне, хотя у нас есть для этого все возможности. Если ты хочешь поговорить о войне, ты просто не найдешь собеседника. Придется идти на площадь к тем бывшим гражданам ГДР, которые стоят с белыми голубями и требуют не поставлять оружие Украине. Моя страна четвертый год ведет жестокую бесчеловечную войну, но я не буду с тобой об этом говорить. Мне нечего тебе сказать.

Сегодня воскресенье, я снова сяду на велосипед и минут через семь приеду в магазин Rossiya. Там рядом на полках лежат сладкие мучные изделия, изготовленные в России или Украине — они называются по-разному — pryaniki, suchari или suschki, — но по сути представляют собой очень похожее сочетание теста, сахара и каких-то красителей. Мы ели их в детстве после школы, запивая их чаем и смотря сериалы по телевизору, потому для нас они вовсе не одинаковые. Это очень разные продукты, но всех их можно найти в магазине Rossiya, где на кассе лежат наборы карт таро (я не шучу) и одинокий компакт-диск российского певца Леонида Агутина. Мне бы хотелось дать вам послушать одну его песню —

Ты забудешь обо мне на сиреневой луне —

Может только на мгновенье.

Оставляя для меня только тоненькую нить —

Только каплю сожаленья.

Я покину Rossiya на своем велосипеде и больше никогда сюда не вернусь.

17 мая в берлинской St. Elisabeth Kirche уже во второй раз пройдет уникальный фортепианный марафон «A Room Full Of Voices» — 24 часа музыки, написанной женщинами-композиторами. Программа опубликована здесь, значительная часть пьес будет исполнена впервые — они были присланы специально в рамках open call. В проекте участвуют певица Нина Гуо, актриса и перформерка Марейка Хейн, режиссерка Тереза Райбер, но главную роль в нем играет берлинская пианистка Фидан Агаева-Эдлер — это она все 24 часа будет практически без пауз исполнять новую и новейшую музыку. Музыкальный критик Алексей Мунипов расспросил Фидан, чего ей это стоило.

— Насколько я понимаю, ты вообще сейчас играешь только женщин-композиторов. Как так получилось и с чего это началось?

— Когда я училась, да и позже, я играла, в основном, музыку, написанную мужчинами. То есть то, из чего и состоит обычный классический репертуар. Женщин у меня в репертуаре было очень-очень мало. Как и у всех. Это сейчас я вдруг оказалась в таком пузыре — кажется, что все играют женщин-композиторов. Но еще буквально вчера ничего такого не было.

А потом я оказалась в Берлине и начала знакомиться с живыми авторами. Композиторы вдруг стали не какими-то абстрактными фигурами, строчками в названии партитуры, а реальными людьми. И среди них было много женщин. Сара Немцов, Маргарита Юбер, Азиза Садыкова… И я стала играть их музыку. Не то чтобы я изначально планировала фокусироваться именно на современном репертуаре, но благодаря общению эта музыка как-то сразу стала мне понятна, я начала ее слышать. Она стала настоящей.

Это вообще очень интересная и живая сцена. Чем больше я играла, тем больше мне присылали новой музыки. Самые разные композиторы и композиторки. Особенно во время ковида, когда я каждый день делала лайвстримы, и стало понятно, что мне можно прислать пьесу, а я на следующий же день могу ее сыграть и выложить. Меня просто завалили нотами.

Поначалу у меня не было идеи играть только женщин. Потом, в 2021-м году, я записала диск Fenster, где были одни только женщины, и как-то все стало перевешивать в эту сторону. Потому что в какой-то момент я поняла, что есть огромное количество произведений, которые вообще никому не известны. Они вообще не записаны, или записаны, но очень мало играются. При том, что это отличные вещи! И это — сюрприз — музыка, которая написана женщинами. И я стала активно играть только ее.

И потом режиссерка Тереза Райбер предложила придумать вместе громадный концерт, где весь этот репертуар можно было бы показать. Понятно, что такой марафон — это уже не совсем концерт, а скорее акция. У того, что называется long-durational performances, своя драматургия. С течением времени ты меняешься, слушатели тоже меняются. Одни вопросы исчезают, появляются новые.

— Какого рода вопросы?

— Ну мы же привыкли к формату классического концерта. Послушал пьесу, похлопал, еще послушал, похлопал. Исполнитель сел, встал, антракт, потом все заново. Час, ну два часа, и ты идешь домой.

Мне всегда хотелось попробовать поменять этот формат. Не в ущерб качеству и содержанию, просто по-другому. Было же много экспериментов — когда люди лежат и в полудреме что-то минималистское слушают, типа Симеона Тен Холта.

Году в 2012-м пианисту Марино Форменти на Berliner Festspiele построили такую будочку с роялем, и он там недели три жил. В одном отсеке спал, а в другом стоял рояль, и он играл часов по 12 в день. Он ни с кем не разговаривал, не отвечал на вопросы — только играл. Все, что ему в голову придет.

По-моему, он выбрал произведений десять, которые в течении трех недель играл нон-стоп. Я была дважды. В первый раз где-то в самом начале — он был очень серьезен, педантично писал на доске, какое произведение играется сейчас, какое будет следующее. А потом зашла недели через полторы — и там вообще другая аура была. Он уже ничего не писал, был слегка обросший, написал только «doesn't matter, just listen». Играл-то, в общем, то же самое, но эффект был совершенно другой.

Мне всегда хотелось что-то такое придумать. Убрать это разделение между исполнителем и залом. Вот мы в прошлом году делали такой марафон, и люди, по большей части, не знали, что я играю. Ну, там были экраны с названиями произведений, но это тоже не сильно помогает. Музыка была разная, и старинная, и современная, но вещи-то неизвестные. Это я уже закончила или еще нет? Это пауза или уже другое произведение началось? Хлопать или нет? Люди просто внимательно слушали. А если очень понравилось — хлопали, причем там, где хотели. Кто-то лежит, кто-то ходит по залу. Некоторые приходили раза три за день — выходили поесть, возвращались. Моя дочка, ей 11 лет, была часов 12 или даже 14. И не хотела уходить на ночь, хотя она вообще-то современную музыку не очень.

И это все такой кайф! Все эту свободу чувствуют. Потому что все эти рамки — сиди, молчи, не двигайся, не кашляй, делай серьезное лицо, не дай бог засмеяться — творчеству и вдохновению совершенно не способствуют. Это то, что от классических концертов может только оттолкнуть.

Хочется, в общем, какой-то легкости. Убрать эти барьеры. И церковь, в которой мы играем — она отличная. Там куча места, не скрипит пол, можно спокойно ходить или лежать, делать что угодно.

— Все-таки эти барьеры так просто не убираются. Все равно ты играешь, а остальные слушают; ты жрец, а все участники ритуала.

— Конечно. Я готовлюсь по 10 часов в день, бесконечно учу новые пьесы — это важно. Нельзя подойти и сыграть вместе со мной. Но не забывай, что все это продолжается 24 часа. В начале да — все очень серьезные, молчаливые, одеты и причесаны. А потом, когда проходит ночь… Вообще другие ощущения. Все уже в измененном состоянии сознания — и я, и слушатели. Были же те, кто оставались на ночь и тоже не спали. А многие, кстати, ушли и потом вернулись утром, посмотреть, я там живая еще? А когда я играла «Техно-этюды» Карен Танаки, публика встала и начала танцевать, как в ночном клубе.

— Для концертирующего пианиста то, что ты описываешь — это полный кошмар. Очень сложно с полной отдачей играть даже несколько часов подряд. 24 часа — это какой-то невероятный трюк.

— Я, конечно, выстраиваю программу с учетом того, что я в какой-то момент буду суперуставшей и не смогу играть что-то очень сложное. В прошлый раз, например, я поняла, что ночью и под утро хорошо идет барочная музыка, потому что там не слишком много разных приемов, и всё в одном регистре, не нужно так уж сильно руками двигать. Какой-нибудь новый минимализм тоже идет неплохо.

На самом деле, самое сложное в этом деле — паузы. Если ты в потоке, можно всю ночь играть и не спать. Любой человек это испытывал — если что-то волнительное вечером произошло, потом сложно заснуть, потому что в голове продолжаешь это прокручивать. Вот остановиться и потом снова начать — это мучительно.

В прошлый раз я первый раз поплыла где-то часов через пять. Ну как поплыла… Когда сбиваешься и сложно вернуться на рельсы. Но выпила эспрессо и как-то вырулила. Потом очень сильно стали болеть пальцы ног, начались спазмы — потому что нажимаешь на педали все время. Это было тяжело. Но прошло. На этот раз я на утро поставила в том числе и довольно сложные вещи. Но, надеюсь, что справлюсь.

Этот концерт — во многом метафора. Он символизирует всю выдержку, терпение и пробивной характер женщин-композиторов. Которые писали музыку несмотря на то, что все были против них — не давали, запрещали, ставили палки в колеса, говорили, что не женское это дело.

— Что ты чаще всего слышишь, когда описываешь людям идею этого концерта?

— В своем кругу я слышу много поддержки. Но это мой баббл. А если чуть выглянуть… Когда я постила в музыкальных сообществах объявления о том, что ищу новую музыку женщин-композиторов, то много раз получала в ответ недовольные мужские комментарии, что мол, ну вот, ОПЯТЬ женщин, а нас когда? Когда же наша очередь? Или даже просто слали свои пьесы — на марафон женской музыки!

Замечу в скобках, что когда женщина-композитор присылает тебе свои сочинения, она сперва всегда спросит, можно ли прислать, удобно ли. Мужчина шлет молча, без всяких сомнений, вопросов и уточнений, даже если этот open call к нему точно никакого отношения не имеет. Просто наблюдение.

— Думаю, что самая распространенная реакция, с которой я сам чаще всего сталкиваюсь, это «зачем делить музыку на мужскую и женскую? Есть только хорошая и плохая!».

— Ха, я недавно слышала от одного композитора получше вариант — нет хорошей или плохой музыки, есть хороший или плохой нетворкинг! Типа знакомства решают, знают тебя — значит, будут играть.

Меня еще часто спрашивают — а вот если ты слышишь какое-то произведение, ты можешь сказать, кто это сочинил, женщина или мужчина? Ну что за чушь, нет, конечно. Как вы себе это представляете, типа внутри лампочка зажигается — «женское»? Нет такого.

Но фактор качества есть всегда. Женщины тоже пишут плохую музыку. Как и мужчины. И я не буду играть какую-то ерунду ради идеи или по знакомству, просто не хочу тратить свое время. Ниже какой-то планки — не буду даже браться. Но, с другой стороны, если произведение даже не самое, может, выдающееся, но есть структура, задумка, или если оно затрагивает какие-то важные для меня темы, политические или социальные — я сыграю, почему нет? Бывают вещи, которые в большей степени арт, чем просто музыка. Это нормально, и для меня политическое не существует в отрыве от музыки. Точно так же я не готова играть музыку людей, высказывания которых мне неприятны. Зачем? Есть много других людей, которых стоит поддерживать.

— То есть ты не готова играть музыку плохих людей.

— На самом деле, кто их знает, какие они. Но уж по крайней мере — не стой на стороне зла. Зачем мне поддерживать людей с сомнительными взглядами? Или играть композитора, который ведет себя неприятно по отношению лично ко мне? У меня так много еще неигранной музыки — за всю жизнь не осилить. Даже если я буду каждый год играть по марафону.

— Сомнительные взгляды, подозреваю, были у многих композиторов.

— И для меня это повод быть разборчивой. Вот, знаешь, в прошлом году был open air на Bebelplatz, и там играли Вагнера. И я вот думаю - ну зачем? Зачем вы играете именно Вагнера на площади, где сжигали книги? Почему именно там? Больше некого, что ли?

— Когда мы говорили про вопросы, которые могут возникнуть у слушателей на таком марафоне, я думал, что самый напрашивающийся — о том, как так вышло. Вот смотрите, концерт, который длится 24 часа — 250 пьес, сто с лишним героинь, почти все — наши современницы. И никто эту музыку не знает. И их самих тоже.

— Да я сама их еще недавно не знала. Года два назад я сделала себе Spotify-лист с фортепианной музыкой женщин-композиторов. Добавила туда все, что нашла. Тут надо добавить, что это только записанная музыка - то есть крохотная частица от написанной. И это гигантский список! Там сейчас 2500 с лишним пьес, 155 часов звучания. И о многих я никогда не слышала - ни о композиторах, ни об исполнителях. Я помню, что однажды из принципа решила поиграть эту музыку по алфавиту. Дошла до буквы “Б” и сдалась.

В этот раз я специально так выстраиваю программу, чтобы показать, какой это разнообразный, богатый репертуар. Тут авторки со всех континентов, даже из Австралии. Очень много разных направлений — не только то, что сейчас популярно в Германии, но и то, что много исполняют в Азии, Америке. Есть абсолютные шедевры, есть то, что буквально вчера сочинено, и мы не знаем, останется ли это в истории музыки. Процентов 90 — современная музыка. Но все это музыка безусловно хорошего качества.

— Чему тебя учит этот опыт?

— Понимаешь, по сравнению с тем, чему меня учили в консерватории — это просто другая жизнь. Обычно пианисты играют музыку, которая всем известна. Естественно, в этом много соперничества, куча ответственности — и я поняла, что не хочу заниматься этим просто по инерции. Мне хочется, чтобы у каждой минуты моего времени на Земле был смысл. Когда я играю музыку женщин, я точно знаю, что этот смысл есть. Я, кстати, не одна такая, еще есть несколько пианистов, которые на ней специализируются. Но я постоянно играю музыку, которую не играет больше никто. И это классное ощущение. Просто хочется, чтобы в этом не было никакой экзотики, чтобы это стало обычным делом. Все мои ученики играют музыку женщин-композиторов, для них это нормально. И мы в этот раз делаем даже kid’s special — кусок марафона, куда можно прийти с детьми. Чтобы они тоже с самого раннего возраста привыкали слушать эту музыку.

— Для тебя как для исполнительницы эта музыка чем-то отличается? Может, ощущения от нее другие?

— От музыки мужчин-композиторов? Нет. Совершенно никакой разницы. В смысле качества? Нет. Техники? Тоже нет. У меня в марафоне музыка 120 композиторок. Как их можно привести к одному знаменателю? Они очень разные. Ведь про мужчин же никто так не спрашивает. Есть ли что-то общее в музыке мужчин-композиторов, вообще всех — ну это странный вопрос, да?

— Но при этом идея обнаружить «скрытое женское» в музыке — это важная часть феминистского поворота в теории музыки.

— В противовес «скрытому мужскому»?

— Есть, например, такая нашумевшая книжка «Feminine endings», 1991 года, ее авторка, Сюзан Маклери, пыталась показать, как «мужское» и «женское» проявляются в структуре классической музыки; что формы в музыке — это всегда метафора гендерных отношений. И приводит в пример анализ сонаты, где основная тональность считалась «мужской», побочная — «женской», и весь ее смысл - как мужское подавляет и в финале подчиняет женское. Или что «мужской» финал в музыке — это всегда резкий, утверждающий каданс, и это как бы норма, а длительное, ускользающее завершение - это «женский» тип. Мужское — «сильное», «нормальное», «определенное»; женское — «слабое», «ускользающее», «субъективное».

— Я не музыковед, но в музыке, которую я играю, я этого не слышу. Ольга Нойверт пишет абсолютно брутальные вещи. Хильда Паредес, Исабель Мундри — тоже. Кая Саариаху — вроде нежная-нежная, но надо помучиться. В пьесе Хаи Черновин fardanceCLOSE, которую я часто играю, как раз совершенно брутальный финал. «Чакона» Губайдулиной — очень тяжелая, сложная, просто с ума сойти можно.

Это все от человека зависит. Вот я играю вещь канадки по имени Энн Соутэм. У неё есть целый цикл, называется Glass Houses, он основан на идеях ковроткачества. Вот тут, действительно, феминные практики буквально вшиты в музыку. Там левая рука все время играет один паттерн, как бы на автомате, а правая рука — все время разные, и надо очень следить, чтобы не сбиться. То есть вроде бы такие женские дела, буквально как при плетении ковров. Но это совершенно не мягкая, не ускользающая музыка, а жестко-технологичная.

Я при всем желании не могу увидеть каких-то общих признаков. На марафоне будет и мягкая, мелодичная музыка, и ритмичная, и брутальная. Ну окей, сейчас многие авторы любят работать с предметами, которые бросают в рояль, но тоже не все, конечно. 120 человек — как их обобщить?

— Есть прямо противоположная и тоже очень распространенная идея — что сейчас у женщин-композиторов никаких проблем нет. Раньше — да, а сейчас среди самых влиятельных авторов в современной музыке много женщин, все их играют и уважают.

— На это я могу тебе сказать, что в программе много произведений, которые я исполняю впервые, а написаны они 10 или 15 лет назад. Написаны — и никто их не исполнил. Отличные вещи, кстати. Как ты думаешь, почему?

Никуда все это отношение не делось. И даже не только к женщинам-композиторам. И к исполнительницам, к кому угодно. Знаешь, что нас чаще всего спрашивают? «А чем ты занимаешься, ну, на самом деле?». В том смысле, что вот это все баловство — ладно, ты молодец, но живешь-то ты на что? Делаешь что, работаешь кем? Как ты думаешь, часто слышат этот вопрос наши коллеги-мужчины?

Ну, это еще может быть связано с конкуренцией. В Европе она безумная, и у людей искусства все будет только хуже, потому что денег будет становиться меньше. Но мне все равно кажется, что наши усилия не напрасны — чем больше будут играть эту музыку, тем шире будет становиться контекст и поле возможностей. До равновесия еще далеко, но может, когда-нибудь?

— То есть у этого концерта есть важный подтекст — не просто «я играю музыку женщин-композиторов», а «я ее играю, потому что больше никто не играет».

— Не то чтобы совсем не играют, но очень часто просто ради галочки. Большие оперные театры или оркестры сейчас даже пытаются следовать принципу «ни одного концерта без женщин», но все это как-то бездумно. Вот я была в Берлинской филармонии на концерте, где в первом отделении играли потрясающую вещь Ольги Нойвирт с хором мальчиков, а во втором — симфонию Брукнера. Что вообще связывает этих двух композиторов, кроме того, что они из Австрии? Это совершенно бессмысленное, механическое сочетание. Просто ради квоты.

— Я видел недавнюю статистику по репертуару 111 оркестров в 30 странах мира: доля музыки женщин-композиторов — 7.5%.

— И это еще неплохо! Но, опять же, это статистика, а как в реальности часто выглядит — играют огромную симфонию, а перед ней какую-нибудь крохотную пьесу. Это же совершенно неравнозначно. Думаю, если пересчитать по времени звучания, будет совсем грустная картина.

— Это, кстати, еще одна популярная тема в музыковедении — что женщинам традиционно отводились малые, камерные формы. Короткие пьесы, салонные жанры. А большие вещи, симфонии — это уже мужское дело.

— С этим я совершенно согласна, и одна из тем марафона как раз про это. Почему у нас такой богатый фортепианный репертуар, написанный женщинами, откуда это взялось? Потому что это дозволялось обществом. Женщины занимаются домом, бытом, рукоделием, ну и играть на фортепиано тоже должны уметь. И многие сочиняли просто потому, что дома был рояль. Конечно, к этой музыке все равно не относились так же, как к музыке, написанной мужчинами — не исполняли, игнорировали, высмеивали. Но она по крайней мере осталась зафиксированной.

А, ну и еще петь женщинам разрешалось, поэтому вокальный репертуар тоже довольно обширный, и мы поэтому решили добавить вокальные вещи в этот раз. А, скажем, скрипичной музыки не так много, это уже как бы не женское поле. В любом случае, за рамки камерного музицирования женщины выходили очень редко — писать симфонии или оперы для них было просто невозможно. Конечно, кто-то писал в стол, но это все редкие примеры.

Так что наш марафон не случайно называется «Room full of voices» — это такая комната, полная голосов, которые исторически подавлялись, замалчивались, были забыты.

— Я видел большой опрос профессионалов из разных стран, считают ли они музыкальную индустрию дискриминирующей. С этим согласились 16% мужчин — и 49% женщин. Но меня поразила даже не эта разница, а то, что половина женщин с этим все-таки не согласна.

— Это просто бытовая мизогиния. И еще, мне кажется, поколенческое. Многие авторы и авторки 50+ считают, что «женская музыка» — это стигма. Это такая ячейка для неудачников. И поэтому всеми силами от нее открещиваются. Я не женщина-композитор, я просто композитор! Я не хочу туда, я хочу, чтобы меня относили ко всем остальным — к успешным то есть. Но вот молодежь, которая так думает, я вообще не встречаю. По-моему, это немножко пережиток.

И понятно, откуда он берется. Вот мы даже когда говорим по-русски — «женская музыка»… У этого какой-то подозрительный оттенок. Что-то не то. По немецки Komponistin — это нейтрально, ничего не значит. А по-русски «композиторка» сразу вызывает негодование. Так нельзя сказать. Пианистка можно, а композиторка нет. Странно, да? Нужны конструкции типа «женщина-композитор».

Это не только в музыке так. Я читала недавно большую монографию про немецких писательниц во второй половине XX века. Их точно так же общество отсеивало, не допускало в канон.

— А у тебя есть ощущение, что мир современной музыки в Германии — это по-прежнему мужской мир? Мне иногда так кажется, когда я прихожу на концерты. Самый распространенный тип — такой немолодой, очень характерный мужчина. Кажется, что они всем и рулят.

— Тебе не кажется, так и есть. Они уйдут, но пока все так. Всем классическим мейнстримом они заведуют. Никто тебя всерьез не воспринимает — ну типа, у вас там своя ниша, занимайтесь этим где-нибудь, только подальше от нас. Даже слушать не будут. Сложно заманить критиков, прессу, кураторов. Сложно собрать людей на такой концерт. Хотя те, кто хоть раз побывал, резко меняют отношение.

— Удивительно. Многие считают, что такие концерты в Германии делать, наоборот, очень просто — тебе всегда дадут грант, напишут, поддержат.

— Я советую всем, кто так считает, попробовать реально выбить на такое грант. Очень сложно, на самом деле, получать деньги. «На женщин» не дают проще, чем на что-то другое. Надо быть настырным, настойчивым. Это сложно все. Вот в нашем проекте Тереза занимается не только режиссурой, но и всей бумажной работой — и это едва ли не самая важная роль.

— Еще раз задам тот же вопрос: если сейчас отстраниться и посмотреть на всю эту историю с марафоном — на музыку, которую ты разучиваешь, людей, которых с которыми ты познакомилась — чему тебя учит этот опыт?

— Я как-то задумалась — чем бы я хотела всю жизнь заниматься, если бы не было бы торгово-денежных отношений? И поняла, что хотела бы просто разбирать новые произведения. Вот если бы мне за это платили, я бы просто сидела и учила новые вещи, каждый день. Мне это ужасно нравится! Я никогда не читаю одну и ту же книжку, не пересматриваю фильмы, не езжу два раза в одну и ту же страну. Мне все время нужен приток нового.

С пьесами, бывает, повторяюсь, и все равно мне нужен какой-то внутренний смысл. И открывать новую музыку людям, которые никогда ее не слышали, а теперь вдруг услышали и полюбили, находить для нее слушателей — это мне оказалось очень важным. Если я хоть одного человека переманю на нашу сторону, заинтересую музыкой женщин — это для меня уже очень большое дело.

— Хочется начать с твоего мартовского поста — с фотографией берлинского неба на закате. Все небо было расчерчено самолетными линиями, и ты написала: «Боже, спасибо, что я это вижу». Это было так искренне и классно, что мы в GENAU его перепостили — и все стали выкладывать фотографии этого заката. Ты стала предводителем этого движения.

— Вы перепостили? А я удивлялась, почему так много просмотров.

Короче, у меня с Берлином, наверное, немного абьюзивные отношения. Но мне нравятся эти эмоциональные качели. Вообще, я люблю качели по жизни. А Берлин — это город, который тебе их с удовольствием предоставляет.

Зимой здесь сложно: депрессивно, серо, никуда не хочется выходить, ты превращаешься в антисоциальное существо, которое сидит в своей квартирке и что-то там делает. Ты ни с кем не общаешься, никуда не идешь, даже если зовут — нет сил. Но как только приходит тепло, появляются первые красивые закаты — в тебе вдруг просыпается огромная волна любви к этому городу. Такая искренняя, теплая. И ты честно себе признаешься: такого города больше нет. Я была во многих местах, раньше много путешествовала — вообще не с чем сравнить. Здесь столько свободы... даже не свободы — легкости. Легкости, которая помогает тебе прожить зимнюю депрессию. Потому что все равно жить легко. Все равно нет напряжения — несмотря на бюрократию, налоги, все то, за что Берлин ругают. Люди тут живут, и им кайфово — из-за этой простоты.

Вот, например, я жила в Москве. Да и в Киеве, если честно, тоже самое. Там люди одеваются, чтобы выебнуться. Нельзя просто так выйти на Рейтарскую улицу или на Патриаршьи пруды. Надо показать, какой ты охуенный. А тут даже если ты реально выебываешься — приходишь куда-нибудь, а тебе говорят: «Вау, какой у тебя аутентичный стиль! Классно выглядишь». А это не мой аутентичный стиль, я просто выебываюсь. Но здесь тебя принимают даже в твоих выебонах. Поэтому да — это мой город. И это, конечно, лучший город на Земле. Но чтобы понять его прикол, нужно пройти несколько месяцев зимнего мрака. И тогда ты на контрасте говоришь: «Вау», как я в том своем посте.

— I am no longer mentally ill, как говорят в берлинских мемах.

— Да, сто процентов. Мне кажется, человек может полюбить город только тогда, когда проживает в нем все эмоции — и хорошие, и плохие. Когда ты в него врастаешь и наполняешь его смыслом.

— Ты же одна из немногих, кто написал хорошую песню о Берлине — песню «Город». Я от многих слышал, что она им помогала. Потому что у всех тут иногда опускаются лапки. А твоя героиня в песне поет, что остается — назло всему.

— Не назло. Я просто остаюсь. В этой песне нет протеста против города.

— Там вроде есть диалог с критиками, которые говорят, что город хреновый.

— А я говорю: нет, идите в жопу. Я остаюсь.

— А ты остаешься? Потому что многие украинские артисты уехали жить в Испанию.

— Я точно буду жить в Берлине. Этот город остается за мной. Но, может, куплю что-нибудь в Испании или Италии — чтобы была дача. Типа: вот мой основной город, а это дача где-нибудь на юге. Я же тут «онемечилась» за три года, и вижу, как живут немцы — у всех дома на Майорке, квартиры. И это здорово. Раньше у меня вообще не было понятия «отпуск». А теперь стабильно два раза в год лечу куда-то на юг. В мае тоже куда-нибудь полечу — устаю, потому что сейчас старательно учу немецкий, большая нагрузка на мозг.

— А ты ходишь на обычные курсы, как все берлинские украинцы?

— Да, офлайн, четыре часа в день. Буду сдавать экзамен на B1.

— Однокурсники и преподаватели знают, что ты довольно известный человек?

— Я пришла, одна девочка спрашивает: «откуда ты?» Я говорю: «из Украины, из Черновцов». А другая девочка говорит: «о, я тоже из Черновцов». Я: «ну значит ты меня точно знаешь». Она: «ну да, знаю». Я: «ну всё, тихо».

Преподаватели спрашивают, чем я занимаюсь. Я говорю: Künstlerin. Какая им разница, кто я?

— Приятно учиться с «обычными людьми»?

— Я же тоже обычный человек. Наверное, это тоже часть «онемечивания». В Киеве я выходила на улицу — автографы, подарки, фотки. Потом война, я уехала. Тут такого внимания нет, да и ментальность другая — все равны. Недавно была на дне рождения владельца одного клуба — там были и техно-нарики, у которых ни цента нет, и супер-крутые стилисты из Нью-Йорка, прилетевшие специально на эту тусовку.

— Техно-нарики или технарики? Не расслышал.

— Техно-нарики. Не технарики. Люди, которые употребляют наркотики и слушают техно.

— Просто в Берлине есть и те и другие.

— Я к тому, что меня туда пригласили не потому, что у меня миллионы прослушиваний, а потому что, наверное, я просто нормальный человек.

— То есть тебе нравится эта берлинская демократичность — типа куплю сейчас дёнер и буду его есть?

— Именно. Сегодня — дёнер, завтра — сидим в «Сохо Хаусе» с подругой. И это нормально. Это и есть Берлин.

— В этом году у тебя был первый концерт за три года. Почему такой долгий перерыв?

— Потому что война. Началась война, и все украинцы… Ну, давай не все — давай большинство — начали петь на украинском языке и выступать на концертах с лозунгами. А я приняла решение, что не хочу участвовать в этой войне. Это было жестко. Но сейчас я хотя бы могу об этом говорить — хотя бы чуть-чуть. А тогда единственный вариант был — заткнуться.

Я вначале один раз сказала свое мнение — меня тут же «отменили» в Украине. Но и за эту отмену я благодарна, потому что это тоже было своего рода освобождение. Меня освободили от смертей и крови, и я смогла остаться в позиции, которую считаю правильной. Говорят, что молчание — это тоже преступление. Но я считаю, что мы очень многого тогда не знали, да и сейчас не знаем — особенно мы, артисты, — чтобы в один день, в один миг призывать людей к чему-то. Такая у меня была позиция, и она сохранилась. Я думаю, что каждый лозунг с каждой из сторон привел как минимум к одной смерти. И поэтому я не хотела в этом участвовать, да и сейчас тоже не хочу. Никаких сборов, никаких лозунгов — ничего такого. Вот так.

— То есть ты решила просто переждать, пока все успокоятся?

— Я решила переждать, не потому что все успокоятся, а чтобы война быстрее закончилась. Чем больше людей будут провоцировать все это, тем дольше оно будет длиться. Чем больше кидаешь дров, тем жарче горит костер.

— И сейчас уже можно делать концерт без лозунгов?

— Да. Берлинский концерт был без единого лозунга. Мне друзья после него говорили — очень круто, в первый раз в Берлине мероприятие без «Украина вперед» и «Путин — хуйло». Типа вау! Так можно было? Раньше было нельзя, сейчас понемножку становится можно. Поэтому я снова даю концерты.

— Но у тебя же будет альбом на украинском?

— Да, у меня много песен на украинском — «в столе». Когда все началось, меня очень просили: переведи, пожалуйста, старые песни на украинский. Я долго ломалась, но сделала это. И получилось... ну, не очень. Я потом прямо говорила в тиктоке: ну вот смотрите, я сделала альбом на украинском — и, блин, не получается так хорошо, как на русском. Это же было очевидно. Я за то, чтобы делать то, что хочется. Если есть внутренний порыв — я, конечно, пишу на украинском. У меня лежит целый альбом таких песен, я его выпущу. Но если делать что-то под давлением — получится херня. Вот я перевела свои песни, и получилась херня. Ну окей, слушайте херню, что я могу тут сказать.

У нас есть свои Елисейские поля — бульвар Курфюрстендам, по которому можно фланировать, пока не упрешься в лес с озерами. Вообще, куда бы ты тут ни пошел — упрешься в лес или озеро. Гитлер планировал снести Шарлоттенбург и построить на его месте столицу Рейха под названием Германия, но буквально первое построенное здание — Военный институт — на всякий случай засыпали руинами разрушенных в войну домов — получилась рукотворная гора Тойфельсберг.

Я говорю «мы», потому что лет двенадцать назад переехал в Шарлоттенбург из Пренцлауэр-Берга — задолбался тратить лишние 15 минут на дорогу в потсдамскую киношколу, где тогда учился. Мы тогда легко переезжали по самым пустяковым поводам: город был забит дешевым жильем, и казалось, что так будет всегда. Буквально через пару месяцев всё изменилось — в какой квартире тебя застал жилищный кризис, в той ты и живешь. Я плачу за свою квартиру столько, что иногда кажется, будто я здесь и умру — переезжать нет никакого экономического смысла, можно только потерять.

Чтобы сделать картину более объемной, придется признать: я никогда не любил свой район. Я научился пользоваться его достоинствами — лесами, озерами, удаленностью от остального Берлина с его проблемами, секондом, куда старики приносят свои шерстяные пальто, маленьким итальянским ресторанчиком, где аррабиата до сих пор стоит 7 евро, магазином чая в моем доме, где продавщица много лет знает мои вкусы. Даже ламинат, который я получил в наследство от предыдущего жильца (вы знаете эту странную немецкую систему, где пол принадлежит съемщику), пережил свой 15-летний цикл и снова в моде. Но при этом я все равно ворчал, что мне в Шарлоттенбурге скучно.

Лет пять назад, устав от этой внутренней шизофрении, я спросил себя: Дима, ты живешь в Шарлоттенбурге, и тебе хорошо — какого черта ты ворчишь? В тот момент я как раз шел мимо Никольского сада в Петербурге (тогда мне еще можно было туда ездить), то есть по району Коломна, где вырос, — и всё понял. Шарлоттенбург совсем не похож на Коломну, но ширина улиц и высота домов примерно одинаковы: много воды, кое-где встречаются деревья. Если прищуриться и пристально не всматриваться — напоминает. Мне хорошо в Шарлоттенбурге, потому что я живу в той геометрии, к которой привык в детстве. Когда я это понял и принял, стало немного легче, хотя ругать Шарлоттенбург я не перестал.

Божьи кары начали сыпаться на наш район в конце февраля. Классические немецкие кары — без Годзиллы, которая топчет дома, но, может быть, дойдет и до нее.

Сначала наш спокойный район разбередила новость о переделке огромного пустующего офисного здания на тихой улице под общежитие для беженцев. В этой новости всё казалось неправильным — масштаб (полторы тысячи новых человек на улице, где только недавно начали закрывать двери на ключ, — такая тут была идиллия), стоимость, бессмысленность переделки. В этом каменном «алькатрасе» уютно все равно не будет. Несмотря на протесты местных жителей, Сенат проголосовал за проект.

Через пару месяцев «внезапно» начала разрастаться трещина в опоре моста на автобане, за которой давно следили. И оказалось, что этот мост между двумя автобанами — ключевая точка во всем районном скелете. Если туда надавить — скелет падает, как упал весь район вокруг станции Westend. Движение по мосту перекрыли, машины хлынули на тихие шарлоттенбургские улицы, которые встали в пробке. После этого немедленно закрыли несколько станций кольцевой железной дороги, включая мой Westend, через который даже не пустили автобусный замещающий маршрут. Ведь мы все равно прокляты — зачем нам.

Падение произошло стремительно. Еще вчера я был преуспевающим жителем Берлина «внутри кольца», сегодня я обитатель проклятого района, откуда не уехать и куда не приехать. Единственное, что более или менее нормально продолжило работу, — это метро. Стоит ли говорить, что единственная станция метро неподалеку — это та самая станция, на которой сириец на выходных зарезал немца кухонным ножом, потому что двое незнакомых мужчин что-то не поделили, столкнувшись плечами в давке (давка в метро — из-за закрытия железной дороги).

Убийца вышел из метро и, как был — с ножом в руке и в окровавленной одежде — побежал по направлению к моему дому. Его застрелили в двухстах метрах от меня, возле био-булочной, где я по воскресеньям покупаю хлеб.

Обитатели моего района, за жизнью которых я слежу уже второе десятилетие, приутихли и попрятались — благородная испанская женщина из чайного магазина, польский продавец булочек, старики из дома престарелых, на который выходят мои окна (его, кстати, тоже разгоняют — в нем возникнет элитное жилье). Что происходит? Мы как Иисус почему-то страдаем за грехи всего города? У кого-то херовая карма?

Ясно одно — еще никогда я не чувствовал такой связи со своим районом. Еще никогда я не чувствовал себя настолько шарлоттенбуржцем. Теперь я не испытываю сомнений. Шарлоттенбург, я тебя не брошу. Мы будем вместе — в горе и в радости.

Ich bin ein Charlottenburger. Пошли все в жопу. Это мой район.

Идея сделать лимонад на основе южноамериканского мате пришла немцам в голову в начале прошлого века, когда вообще было модно делать напитки на основе экзотических вкусов южных берегов (например, листьев коки, из которых получилась кока-кола). Мате, то есть напиток из измельченных и высушенных листьев кустарника под названием падуб парагвайский, в Америке пьют еще с доиспанских времен — в нем много кофеина, дубильных веществ, эфирных масел и витаминов. Относительно его вкуса споры велись уже тогда. «Некоторые считают, что вкус очень приятный, но, как правило, он горький», — бесхитростно пишет Википедия.

В любом случае примерно сто лет назад в межвоенной Германии научились правильным образом смешивать экстракт из мате и подслащенную газированную воду, чтобы получалось что-то освежающее и удобоваримое. Напиток под названием Sekt-Bronte до войны производился на нескольких заводиках в Саксонии и Баварии. После войны производство осталось одно — в баварской деревушке под Нюрнбергом. Рецепт не менялся, этот Зект-Бронте мы, по сути, пьем и до сих пор.

В 1957 году молодой и активный Ханс Зауэрнхаймер женился на дочке владельца лимонадного завода, перенял производство и следующие 40 лет готовил напиток, который переименовал в Club-Mate и распространял в соседних городках. Гениальность ребрендинга стала понятна только намного позже, когда название приобрело значение «клубный приятель» или «тот, кто сопровождает тебя в клубе». Но так получилось случайно — вряд ли герр Зауэрнхаймер подозревал об английском значении слова «mate», а что бы он в пятидесятые ни подразумевал под словом «club», этот образ явно был далек от нынешнего «Бергхайна».

В 1994 году подуставший Зауэрнхаймер отправился на пенсию и стал распродавать активы — его наследники заниматься лимонадами не хотели. Рецепт и лицензию на производство Club-Mate он продал малюсенькой семейной пивоварне Loscher, которая производила пару сортов светлого пива в идиллического вида деревушке Мюнхштайнах — все в том же нюрнбергском регионе. Лошеры переняли эстафетную палочку и, ничего особо не меняя, стали производить Club-Mate в небольшом объеме на своем заводике. На рекламу нового продукта в их линейке они потратили… да ничего они не потратили. Пивовары его просто не рекламировали — и не рекламируют до сих пор.

Реконструировать события девяностых годов не легче, чем события вековой давности — мы видим, что в какой-то момент лимонад из баварской деревушки стал важным напитком в ночной жизни Гамбурга и Берлина, но как именно это произошло — не очень понятно. Однако есть словоохотливый человек по имени Фреке Овер, коммунист и бывший депутат городского парламента, который в девяностые снабжал напитками нелегальные берлинские техно-клубы. Овер наткнулся на Club-Mate в Гамбурге, заинтересовался вкусом и высоким содержанием кофеина, позвонил в баварскую деревушку и скоро заказал в Берлин целый грузовик лимонада.

Тогда же в неизвестном берлинском клубе у неизвестного автора родился знаменитый коктейль — бармен открывает бутылку Club-Mate, дает клиенту отпить из горла и заливает освободившееся пространство водкой. Осторожно взболтать — и можно пить. Естественно, прямо из бутылки.

Представьте себе сырой берлинский подвал, в котором несколько пионеров техно-движа устраивают вечеринки — квиры, панки, хакеры, леваки, живущие в захваченных домах и считающие, что воюют с международными концернами. Если хочется пива, они пьют Sternburg. Но если хочется чего-то безалкогольного — не кока-колу же им пить! Жизнь, которую эти люди ведут в Берлине девяностых, бесконечно далека от жизни баварской деревушки Мюнхштайнах. Но они о ней ничего не знают — бутылки с Club-Mate появляются из ниоткуда, пустые бутылки исчезают в никуда.

Гениальная маркетинговая стратегия семейства Лошеров — не давать никакой рекламы — приносит плоды. Ведь баварцам абсолютно нечего сказать своим клиентам — они даже не изобрели этот напиток. Зато в мужчину с сомбреро, который, иронично улыбаясь, поднимает бокал с шипучкой, можно вкладывать любой смысл. Вот он пусть и старается.

В 2011 году произошло событие, которое вошло в историю как Matecalypse — спрос окончательно превысил предложение, берлинцы выпили весь лимонад, и медленное производство не могло восполнить запасы. Лимонад на несколько месяцев стал дефицитом, в Берлине дело едва не дошло до бунтов. Лошеры, кряхтя, раскошелились и построили новую производственную линию Club-Mate — размером с полдеревни.

Вообще, отношение баварских пивоваров к своему самому известному продукту является поводом для многочисленных спекуляций. Многим кажется, что успех лимонада их сильно раздражает. Да, популярность Club-Mate, в частности, привела к потоку налоговых отчислений в бюджет деревушки — на деньги берлинских хипстеров тут отремонтировали бассейн, модернизировали площадку для кемпинга и открыли «место встречи для людей разных поколений» на центральной площади. Однако в самой деревне вы не увидите ни одной рекламы лимонада, здесь его просто не пьют, тут это just business — бутылки эшелонами гонят на север. Именно в Баварии у лимонада самые низкие продажи среди всех немецких регионов.

Некоторые считают, что Лошеры специально притормаживают развитие бренда, чтобы он не отвлекал их от любимого пива, которому они отдаются со всей душой (и, естественно, тратят деньги на его рекламу). Их лозунг — пусть все идет как идет, но, пожалуйста, не надо повторения 2011 года, дефицита и новых инвестиций. В этом интересы баварцев и берлинцев, как ни странно, совпадают — берлинцам тоже не хочется, чтобы напиток, который они стали пить назло международным концернам, сам становился международным концерном.

Но стоит открыть сайт Club-Mate, зайти в магазинчик с мерчем и посмотреть на сумку за 2,90 евро или сережки за 1,99 евро, как становится понятно — нет, Club-Mate не является международным концерном. Все коммерческие решения тут явно принимаются в баварской деревушке. Так выпьем же баварско-южноамериканского зелья за то, чтобы это никогда не поменялось — к этому действительно привыкаешь.

22 марта 2025 года в Берлине состоялась крупнейшая за последние годы акция неонацистов. Они планировали пройти маршем через «левый» район Фридрихсхайн, прямо под окнами популярного среди антифашистов техно-клуба About Blank. Демонстрация под лозунгом «За право и порядок. Против левого экстремизма и политически мотивированного насилия» была официально зарегистрирована, как и ее маршрут.

Однако 850 неонацистам удалось продвинуться всего на 150 метров — их путь заблокировали около 2 тысяч антифашистов и представителей «левых» движений. Небольшая группа неонацистов во главе с организатором акции Ферхатом Сентюрком (он действительно выходец из турецкой семьи) попыталась прорвать полицейское оцепление, но безуспешно. После многочасового стояния друг напротив друга акция была завершена. В общей сложности задержаны 90 человек.

Часть первая: «Неонацисты»

Часть вторая: «Антифашисты»

Для начала — кто такой режиссер Анджей Жулавский?

Это режиссер, который вырос в социалистической Польше и с самого начала не очень вписывался в идеологические рамки режима. Чего стоит один только его фильм «Дьявол» (пол. Diabeł) 1972 года, психоделический триллер с эротикой, безумием, убийствами и погружающим в транс саундтреком. На экраны он смог выйти только спустя 16 лет после создания — запрет лично подписала министр культуры СССР Екатерина Фурцева.

Фильм «На серебряной планете» (пол. Na srebrnym globie) польские власти не дали ему доснять, обвинив в тунеядстве и растрате бюджета, и режиссеру пришлось отказаться от гражданства и бежать в США. Ответом Жулавского на травлю и преследования стала следующая картина, снятая на английском языке в Западном Берлине с актерами из разных стран — хоррор «Одержимая» (англ. Possession). Фильм обрел статус культового и стал визитной карточкой режиссера.

За ужасы в «Одержимой» отвечают «спецэффекты» Карло Рамбальди, создавшего голову монстра в первом «Чужом» и фигуру пришельца E.T. в «Инопланетянине» Спилберга. Но фильм Жулавского пугает не монстрами, а пугает как может пугать липкий кошмарный сон, из которого невозможно выбраться. Изабель Аджани в фиалковых платьях смотрит в камеру безумными глазами и гипнотизирует вас. Сэм Нил в агонии скрежещет неровными зубами. Она одержима таинственным любовником, обитающим по адресу Себастьянштрассе 87 в Кройцберге, он одержим ей, распад их брака — необратимая цепная реакция с сопутствующим ущербом в виде перевернутых автомобилей и отрезанных голов в холодильнике.

Самая простая трактовка картины — под разрывом между людьми режиссер подразумевает разрыв с родиной, которая хотела контролировать его творчество, а значит и его демонов. Однако эта интерпретация — не единственная возможная. Спустя почти 45 лет «Одержимая» не потеряла актуальности и драйва (только Берлинской стены, к счастью, больше нет): каждый может найти свое объяснение происходящему или не искать его вообще. Фильм атакует ваши сенсорные рецепторы и мозг с польской страстью и прохладным берлинским нон-конформизмом. Просто не сопротивляйтесь ему.

Все фильмы Анджея Жулавского — об обсессивной любви и желаниях, лишающих разума и воли, но в «Одержимой» чувствительность героев выкручена до максимума: они все время куда-то бегут, преследуя друг друга, любой разговор срывается на крик, в ход идут мясорубка и очень странно выглядящий из нашего времени электронож… Непонимание друг друга и невозможность заделать эту трещину помещены в капсулу времени пустынного западного Берлина 1980 года, обнесенного стеной, из-за которой с «полосы смерти» за героями в бинокль следят гэдэровские пограничники.

Предупреждение чувствительным зрителям: сидевшие за мной степенные фрау средних лет не выдержали очередной истерики героини Изабель Аджани с членовредительством в отношении окружающих и покинули зал. Так и не дождались легендарной сцены — конвульсий и катарсиса танца-с-выкидышем в переходе на cтанции метро Platz der Luftbrücke линии U6. Но вы, пожалуйста, дождитесь!

Итак, адреса «Одержимой»:

Митте

Бернауэр Штрассе 68/ Bernauer Straße 68, 13355

Анна (Изабель Аджани) и Марк (Сэм Нил) живут в западноберлинском Веддинге, прямо у стены в нойбау на Бернауэр Штрассе. И сам дом, и внутренний двор за 45 лет практически не изменился.

Зато южная сторона Бернауэр Штрассе, находящаяся в Митте, изменилась полностью — стены больше нет!

Демминер Штрассе 27/ Demminer Str. 27, 13355

Сын главных героев Боб (единственная роль дебютанта Майкла Хогбена) весьма правдоподобно ходит в начальную школу в семи минутах ходьбы от дома. Сейчас там находится кирпичная «Винета Грундшуле» — она, на первый взгляд, вообще не изменилась, а дом напротив даже сохранил ту же цветовую гамму, с которой попал в фильм.

Да, учительницу Боба тоже играет Изабель Аджани — она воплощает чудесного и во всем удобного двойника одержимой жены и матери.

Руппинер Штрассе 28 / Ruppiner Str. 28, 13355

Легендарная сцена в переходе метро начинается с выхода героини Аджани из здания кирпичной Сербской Православной церкви. Церковь находится в двух шагах от школы на Демминер Штрассе, где учится ее сын.

Это один из немногих географических скачков фильма — переход находится на станции Platz der Luftbrücke, U6 на границе Кройцберга и Темпельхофа, а ближайшая станция метро от церкви — Voltastraße на U8. Путь не самый близкий.

Шарлоттенбург

Фербеллинер Платц / Fehrbelliner Platz, 10707

Марк встречается в правительственном здании около станции метро и входит оттуда с чемоданчиком денег. И бетонный брутализм, и футуристическая станция метро — все на месте в 2025.

Kафе «Эйнштейн» / Café Einstein Stammhaus, Kurfürstenstraße 58, 10785

Культовое берлинское кафе в городской вилле на Курфюрстенштрассе 58 сервировало завтраки и подавало кофе в венском стиле до 2022 года. В 2023 оно объявило себя банкротом. К сети берлинских кофеен «Эйнштейн» это заведение не имеет отношения, у них разные владельцы.

Эх, 2025… Единственная крупная и, надеемся, что все-таки временная потеря, из берлинских мест «Одержимой».

Кройцберг

Себастьянштрассе 87/ Sebastianstraße 87, 10969

Дом таинственного любовника, чей адрес прозвучит в фильме не один раз, в Google Maps он прямо так и называется Possession Haus, категория — Tourist attraction.

Близость стены — один шаг.

Особняк на пересечении Себастьян- и Лукауэрштрассе был построен в 1850-х, пережил две войны, но не джентрификацию: в квартиру таинственного любовника можно въехать, если у вас имеется в наличии 1,5 млн евро. К сожалению, риэлторы ни слова не говорят о киножильце этой квартиры. Могу их понять.

Ораниенштрассе 47A / Oranienstraße 47A, 10969

Бар-ресторан «Штиге», где Марк (Сэм Нил) встречает раненого любовника своей жены Хайнриха (Хайнц Беннет). Хайнрих попытался вернуть Анну и теперь истекает кровью, она пыталась его убить. Марк неожиданно решит помочь жене и отвести от нее подозрения. Как во всем этом будет задействовано перо, найденное им в урне с отбросами, заранее лучше не знать.

Станция метро и переход на U-Bahn Platz der Luftbrücke, Linie U6

Лучше один раз это увидеть. Или не видеть вообще, потому что развидеть это будет невозможно. Незабываемый танец. Лучшая женская роль Канн 1981. Жулавский утвердил переход метро как локацию кошмара, Гаспар Ноэ в «Необратимости» (2002) перехватил эту эстафету, Розамунд Пайк в клипе Voodoo in My Blood (2016) попыталась повторить подвиг Аджани без жидкостей, напоминающих кровь и сперму, но вместе с летающим золотым шаром.

Эскалатор заменил лифт.

Платформа станции Gleisdreieck (линии U1, U2, U3)

Анну преследует нанятый Марком частный детектив.

Она сядет в метропоезд, где угрюмый берлинец с открытой бутылкой водки достанет у нее из пакета с продуктами связку бананов и с выражением лица, как будто оказывает ей большое одолжение, съест один фрукт.

BVG: No smalltalk, only action.

Адальбертштрассе / Adalbertstraße, 10997

Героиня Изабель Аджани уходит от преследования по Адальбертштрассе в сердце Кройцберга. Вдали видна относительно недавно построенная высотка Das Zentrum Kreuzberg (строительство закончилось в 1974), часть которой находится непосредственно над потоком машин, выезжающих с Адальбертштрассе на Котти.

Ломюленбрюкке / Lohmühlenbrücke, 12045

Помните место, где недавно обнаружили пятерых утопленников, оказавшихся, к счастью, надувными куклами? Случилось это в Ландверканале рядом с мостом, находящийся на границе трех районов — Трептова, Кройцберга и Нойкельна (фактически мост находится в нем). Именно здесь встречался Марк со своим коллегой-шпионом в розовых носках.

Стена, разумеется, на месте в 1980.

А в 2025 — уже без нее.

Дворы на Шлезише Штрассе/ Höfe am Osthafen, 10997

Скрываясь от погони (да, в фильме есть еще и шпионская линия с перестрелками), Марк заезжает в похожую по вайбу на питерскую цепочку дворов, упирающуюся в Шпрее.

Вид на Шпрее 1980.

Тот же вид 2025.

Тиргартен

Йозеф-Гайдн-Штрассе 1 / Joseph-Haydn-Straße 1, 10557

И, наконец, жемчужина из всех локаций фильма. Винтовая лестница в особняке около станции S-Bahn Tiergarten. В доме находится несколько разных компаний и диабетологический кабинет, постоянный поток посетителей, попасть туда в первой половине дня не составит труда. А оно того стоит.

Винтовую лестницу спроектировал Гюстав Эйфель, папа парижской башни имени себя! Так что на просмотр этой локации имеет смысл взять с собой друзей, фанатеющих по архитектуре и дизайну.

На этом все! Идите в кино! «Одержимую» показывают в Lichtblick-Kino, Sputnik Kino, Filmrauschpalast, b-ware Ladenkino и City Kino Wedding.

Ирина Карпова пишет о книгах и кино для «Новой Газеты Европа» и в инстаграм Wonderzine, а также у себя в телеграм-канале.